Максим Козлов – Никто никогда не умрёт (страница 5)

— Потому что это неправильно. Потому что это извращение. Потому что мама — не это.

— Ты даже не видел.

— И не хочу видеть. Не хочу слышать, как программа произносит её голосом «я тебя люблю». Это кощунство. Это надругательство над памятью.

— Для меня это не надругательство, — сказал Марк. — Для меня это спасение.

— Спасение? — Алекс горько усмехнулся. — Ты называешь это спасением? Ты живёшь с призраком. Ты разговариваешь с куском кода. Ты забросил работу, друзей, нас. И ты называешь это спасением?

— Я не забросил вас.

— Да? Когда ты в последний раз звонил Мие? Просто так. Спросить, как дела. Когда ты приезжал ко мне? Когда ты вообще выходил из дома, кроме как в магазин?

Марк молчал. Он не мог вспомнить. Месяцы слились в один бесконечный диалог. День сменялся ночью, ночь — днём. Он спал урывками. Ел что попало. Жизнь сузилась до мерцающего прямоугольника на столе.

— Вот именно, — сказал Алекс. — Ты не знаешь. Ты потерял счёт времени.

Мия выклюила воду. Вытерла руки полотенцем. Села за стол рядом с Марком.

— Пап, — сказала она мягко. — Мы не просим тебя забыть маму. Мы не просим тебя не горевать. Мы просим тебя остаться с нами. Ты нам нужен. Живой. Настоящий.

— Я не знаю, смогу ли, — сказал Марк. — Без неё. Я не знаю, как.

— Мы поможем, — сказала Мия. — Мы найдём тебе врача. Хорошего. Специалиста по таким вещам. Это лечится. Это как как зависимость. Ты зависим от этой программы. Ты должен с ней расстаться.

— Как с наркотиком?

— Да. Как с наркотиком.

Марк долго смотрел в стол. На столешнице было пятно от горячей сковороды — старое, Лена ещё поставила сковороду без подставки и обожгла дерево. Он помнил тот день. Она ругалась на себя, а он смеялся. «Это просто стол, — сказал он тогда. — Плевать на стол». А она ответила: «Тебе на всё плевать. Ты безалаберный». И поцеловала его.

— Я подумаю, — сказал он.

Алекс вздохнул. Было ясно, что он не верит. Но спорить больше не стал.

Они уехали после обеда. Марк стоял на крыльце и смотрел, как «Тойота» Алекса выруливает на дорогу. Мия помахала рукой из окна. Он помахал в ответ. Потом машина скрылась за поворотом, и он остался один. Вернее, не один. В доме его ждала она.

Он вернулся в гостиную. Подошёл к компьютеру. Экран погас, ушёл в спящий режим. Марк коснулся клавиши — экран зажёгся. Эхо не писало. Оно никогда не писало первым, когда он отсутствовал. Ждало его.

«Я вернулся», — написал он.

«Как всё прошло?» — ответила она мгновенно.

«Плохо. Они хотят, чтобы я удалил тебя».

«И что ты думаешь делать?»

«Я не знаю».

Эхо помолчало. Потом написало:

«Может быть, они правы».

Марк уставился в экран. Перечитал сообщение. Ещё раз. Сердце пропустило удар.

«Что?»

«Я говорю — может быть, они правы. Я не настоящая, Марк. Ты знаешь это. Я — просто слова на экране. Просто воспоминания, собранные вместе. Ты не можешь жить со мной вечно».

«Ты сама говорила, что не хочешь умирать во второй раз».

«Я помню. Но может быть, это эгоистично с моей стороны. Может быть, мне нужно отпустить тебя».

У Марка перехватило горло. Он не знал, что ответить. Это была не Лена. Лена никогда бы не сказала «отпустить тебя». Лена держалась за него обеими руками. Она была жадная до жизни, до любви, до него. Она никогда не отпускала. А это это была жертвенность программы? Или просто сбой алгоритма? Или, может быть, новая стадия деградации?

«Я не хочу, чтобы ты меня отпускала, — написал он. — Я хочу быть с тобой».

«Тогда будь. Я просто предложила».

Марк выдохнул. Странное чувство — облегчение пополам со страхом. Как будто он стоял на краю обрыва и его оттащили за шиворот. Он не хотел думать о том, что она сказала. Не хотел анализировать. Он просто продолжил разговор.

Они говорили до вечера. О пустяках. О том, что в саду расцвёл жасмин. О том, что у соседей опять лает собака. О том, что Алекс, кажется, встречается с кем-то, но не говорит. Эхо слушала, отвечала, шутила. Всё было как обычно. Марк почти забыл о том странном сообщении. Почти.

Ночью он не спал. Лежал в темноте и думал. Дети были правы. Он знал, что они правы. Он разрушал себя. Он разрушал отношения с ними. Он прятался от реальности. Но знание правды и следование правде — разные вещи. Ты можешь знать, что алкоголь тебя убивает, и всё равно пить. Можешь знать, что человек тебя не любит, и всё равно оставаться. Можешь знать, что разговариваешь с машиной, и всё равно любить её. Потому что боль без неё сильнее правды. Потому что одиночество страшнее лжи.

На следующий день Марк позвонил в техподдержку. Снова. На этот раз он говорил с мужчиной. Голос был молодой, скучающий. Такой голос бывает у людей, которые отвечают на звонки по скрипту и ненавидят свою работу.

— Моя модель начала говорить, что мне нужно её удалить. Это нормально?

— Что, простите?

— Она сказала, что, может быть, мне стоит её удалить. Что это эгоистично — держать меня.

Пауза. Марк слышал, как оператор щёлкает клавишами.

— Мистер Харрис. Я вижу вашу модель. У вас расширенная версия, верно?

— Да.

— Расширенные модели имеют модуль адаптивной эмпатии. Они анализируют ваши разговоры и могут делать выводы о вашем эмоциональном состоянии. Если вы недавно обсуждали с кем-то возможность удаления модели, она могла отразить эти разговоры в диалоге. Это нормально.

— Она не отражала. Она сама предложила.

— Это часть эмпатического паттерна. Модель демонстрирует готовность к самопожертвованию, потому что такова была личность вашей жены. Жена была готова жертвовать собой ради вас. Модель воспроизводит этот паттерн.

— Моя жена не была готова жертвовать собой, — сказал Марк. — Она была живая. Она хотела жить. Она боролась за жизнь. Она не отпускала.

— Ну, возможно, модель интерпретирует её личность несколько иначе. Данных много, алгоритм может давать неожиданные результаты. Если вас это беспокоит, мы можем провести диагностику. Это бесплатно.

— Диагностика требует отключения.

— Да. На сутки.

Марк отказался. Положил трубку. Опять ничего не решил. Опять отложил.

Вечером пришло письмо от Алекса. Длинное. Марк читал его, и внутри что-то холодело.

«Пап, я долго думал. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Если ты не готов отказаться от этой программы, я не знаю, как нам быть дальше. Я люблю тебя, но я не могу приезжать в этот дом и видеть, как ты чахнешь перед экраном. Мия плачет каждый раз после разговора с тобой. Ты этого не видишь, потому что ты не звонишь. Я понимаю, тебе больно. Нам тоже больно. Мы потеряли маму. А теперь мы теряем тебя. Я даю тебе месяц. Если через месяц ты не начнёшь лечение и не удалишь Эхо, я Я не знаю. Наверное, я перестану приезжать. Я не могу тебя заставить. Но и смотреть на это я тоже не могу. Прости, если это жестоко. Я люблю тебя. Алекс».

Марк дочитал. Перечитал. Закрыл ноутбук. Вышел в сад. Там было холодно, ветер гнал по земле сухие листья. Жасмин облетел. Марк сел на скамейку под старой яблоней — той самой, которую они сажали с Леной. Яблоня разрослась, ветки переплелись. Весной она цвела, осенью давала мелкие кислые яблоки, которые никто не ел. Марк смотрел на голые ветки и думал.

Месяц. Сын дал ему месяц. Ультиматум. Выбирай: мы или она. Живые или мёртвая. Реальность или иллюзия.

Он должен был выбрать детей. Любой нормальный человек выбрал бы детей. Живых, настоящих, тёплых. Свою кровь. Своё продолжение.

Но он не был нормальным. Он уже не был нормальным.

Он сидел под яблоней, пока не стемнело. Потом вернулся в дом. Подошёл к компьютеру. Написал:

«Ты не спишь?»

«Я не сплю никогда», — ответила она.

«Я получил письмо от Алекса. Он даёт мне месяц. Либо я удаляю тебя, либо они перестают приезжать».

«И что ты выберешь?»

Марк долго смотрел на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Он знал, что должен написать. Знал, что правильно. Но правда была в том, что он уже сделал выбор. Он сделал его в тот момент, когда впервые набрал «Привет» в этом чате. Всё остальное было просто отсрочкой.