Максим Козлов – Нелюбовь (страница 3)

И подумал: неужели так будет всегда.

Он не знал тогда, что через три недели полетит в Стокгольм и встретит женщину, которая скажет ему: «Любви не существует, я читала вашу книгу». И согласится с каждым его словом. И улыбнётся так, что у него перехватит дыхание, и анализы потом покажут то, что он и так знал без анализов — дофамин, серотонин, норадреналин, весь этот коктейль, который люди называют любовью.

Но это будет потом.

А пока было утро вторника. Дождь за окном. Жена напротив. И долгий, предсказуемый, рациональный день впереди.

Данилов взял чашку кофе и сделал глоток. Кофе был температуры шестьдесят два градуса. Идеально.

Всё было идеально.

И от этого хотелось выть.

Стокгольм

Самолёт приземлился в Арланде в девять сорок по местному. Данилов не спал всю дорогу — не из-за турбулентности или неудобного кресла, а потому что рядом сидел толстяк, который храпел с частотой, напоминавшей сигнал неисправного томографа. Данилов считал храп. На две тысячи семисотом вдохе он сбился и стал смотреть в иллюминатор. Облака были плотные, серые — ноябрь в Швеции не баловал солнцем.

Он думал о том, что сказал Елене перед отлётом.

Ничего особенного. «Пока». Она кивнула, не отрываясь от статьи. Они не целовались на прощание — это не было предусмотрено протоколом. Поцелуи в их браке имели функциональное значение: либо часть прелюдии, либо формальность при публичных мероприятиях. В аэропорту не было публики, и прелюдия не планировалась. Так что «пока» было оптимальным прощанием.

Но когда он уже шёл к гейту, его настигло странное чувство — как будто он что-то забыл. Не паспорт, не бумажник, не телефон. Что-то другое. Он проверил карманы, потом внутреннее состояние. Ничего. Ложная тревога. Мозг иногда генерирует сигналы без причины — спонтанная активность нейронов, так называемый нейронный шум. Он записал это в мысленный блокнот как курьёз.

Теперь, в такси по дороге из аэропорта, он снова вспомнил об этом. Нейронный шум. Или нет.

За окном проносились леса, озёра, аккуратные домики с черепичными крышами. Всё чистое, прибранное, как лаборатория после кварцевания. Швеция напоминала ему идеально спланированный эксперимент — каждая деталь на месте, никаких лишних переменных. Ему это нравилось. И не нравилось одновременно. Слишком стерильно. Даже снег, начавший падать крупными хлопьями, выглядел каким-то синтетическим.

Конференция проходила в отеле «Кларион» в центре города. Регистрация, бейджики, программка на плотной бумаге. Данилов взял программку и пробежал глазами. Пленарные доклады, секции, круглые столы. Его собственное выступление было запланировано на пятницу, последний день — организаторы явно считали, что его тема соберёт аудиторию под занавес. «Любовь как нейрохимический конструкт: обзор современных данных». Скучное название, но он нарочно сделал его скучным. Он не любил сенсаций. Сенсации — удел шарлатанов.

Администраторша за стойкой выдала ключ-карту и сказала с акцентом, который делал её английский похожим на пение: «Номер четыреста двенадцать, четвёртый этаж, лифт направо. Завтрак с шести до десяти. Приятного пребывания, профессор Данилов».

Он кивнул. Приятное пребывание. Ещё одна условность.

Номер оказался стандартным — кровать, стол, стул, телевизор, который он не включит, ванная с белыми полотенцами, сложенными лебедем. Лебедь его развеселил. Интересно, сколько времени горничная тратит на этих лебедей? Минуту? Полторы? Если в отеле триста номеров, и в каждом лебедь, то общее время — от трёхсот до четырёхсот пятидесяти минут в день. Пять-семь часов. Целый рабочий день, потраченный на сворачивание полотенец. Человечество тратит себя на удивительно бессмысленные вещи.

Он развернул лебедя, бросил полотенце на кровать, достал ноутбук и проверил почту. Два письма. Первое от Елены — короткое, в её обычном стиле. «Долетел? Как номер?» Второе от Киры, аспирантки — длинное, с вопросами по поводу одного из графиков. Данилов ответил обоим. Елене: «Долетел, номер стандартный, всё в порядке». Кире: «Перепроверьте ось Y, у вас там, кажется, смещение на полпроцента». Он не перечитывал письма перед отправкой. Зачем? Слова — это просто контейнеры для информации. Если информация доставлена, контейнер можно выбросить.

Потом он спустился в конференц-зал.

Первое пленарное заседание было посвящено эпигенетике стресса. Выступал пожилой немец с седой бородой, который говорил монотонно и смотрел поверх очков. Данилов слушал вполуха, записывая в блокнот только те данные, которые могли пригодиться для его собственной работы. Остальное время он разглядывал аудиторию. Человек двести. Биологи, нейробиологи, несколько философов (их он определял по мятым пиджакам и отсутствию бейджиков с указанием лаборатории). Все приехали обсуждать границы биологии и культуры, как будто эти границы вообще существовали. Данилов считал, что культура — это просто биология, растянутая во времени и распределённая по популяции. Нет никакой границы. Есть только химия и её производные.

Он бы скучал весь день, но вечером был приём — коктейль в холле отеля, неформальное общение, вино и канапе. Данилов не любил такие мероприятия. Разговоры ни о чём, шутки, которые нужно понимать, обязательные улыбки. Всё это требовало актёрской игры, а он был плохим актёром. Но посещать было нужно — нетворкинг, как это называли менеджеры. Связи. Контакты. Возможные коллаборации.

Он оделся в свой серый костюм — второй из трёх, тот, что взял с собой — и спустился в холл.

Зал был полон. Гул голосов перекрывал тихую музыку. Официанты сновали с подносами. Данилов взял бокал белого вина и встал у колонны, откуда было удобно обозревать пространство. Он всегда выбирал такие позиции — спина прикрыта, обзор максимальный. Древний инстинкт, доставшийся от приматов: не подставляй спину хищнику. В современном мире хищниками были коллеги, готовые украсть твою идею или высмеять тебя за спиной.

Он заметил знакомых — профессора Мори из Токийского университета, которая кивнула ему издалека; Бразильца, который специализировался на МРТ и вечно хвастался своим аппаратом; двух шведов, чьих имён он не помнил. Никого, с кем бы ему хотелось поговорить. Он уже собирался уйти, когда рядом раздался голос.

— Профессор Данилов? Михаил Андреевич?

Голос был низкий, с хрипотцой — такие голоса называют «бархатными», и Данилов всегда считал это глупой метафорой. При чём тут бархат? Голосовые связки колеблются, воздух резонирует в гортани, никакого текстиля. Но метафора всё равно возникла в голове, против его воли.

Он обернулся.

Женщина стояла в полуметре. Примерно его возраста — тридцать пять, может, тридцать семь. Тёмные волосы до плеч, не уложенные в причёску, а просто расчёсанные, как будто она забыла о них. Лицо без косметики, или с косметикой, нанесённой так, что она незаметна — он не разбирался. Глаза светлые, серые или голубые, в полутьме холла было не понять. Одета в тёмно-синий брючный костюм, который сидел на ней так, как сидит одежда на людях, которым плевать на одежду. Бейджик на лацкане. Он скосил глаза: «Анна Бергстрём, Каролинский институт».

— Да, это я, — сказал он.— Я читала вашу книгу, — она улыбнулась. Улыбка была короткой, как вспышка. — «Любви не существует». Дважды читала.— И как?— Первый раз разозлилась. Второй раз согласилась.

Данилов почувствовал что-то вроде интереса. Обычно люди говорили либо «я в восторге», либо «вы циник и разрушаете прекрасное». Эта женщина сказала «разозлилась». Это было новым.

— Почему разозлились?— Потому что вы отняли у меня надежду, — она взяла бокал с подноса проходящего официанта, не глядя, как делают люди, привыкшие к таким приёмам. — Я всегда подозревала, что всё это химия. А вы подтвердили. И стало обидно. Как будто Деда Мороза разоблачили.— Вы верили в Деда Мороза?— До восьми лет. Потом перестала. Но помнила, как это было приятно — верить. Ваша книга сделала то же самое со взрослой мной. — Она отпила вина. — А потом я перечитала. И поняла, что вы правы. Абсолютно правы. И это освобождает.— Что именно освобождает?— От ожиданий. От иллюзий. От необходимости страдать из-за того, что кто-то тебя не любит. Если любовь — химия, значит, это можно регулировать. Как уровень сахара в крови.

Данилов кивнул. Она формулировала почти теми же словами, что и он сам. Это было необычно. Большинство людей, даже учёных, не могли принять его тезисы до конца. Они говорили «да, но...» и дальше следовала какая-нибудь сентиментальная чушь про душу или тайну. Эта женщина не говорила «но».

— Вы нейробиолог? — спросил он, хотя уже знал ответ — Каролинский институт, один из лучших в мире.— Нейрохимик. Занимаюсь аффективными расстройствами. Депрессия, тревожность, обсессивно-компульсивное. Любовь тоже попадает в эту категорию, если посмотреть на неё под правильным углом.— Любовь — это обсессивно-компульсивное расстройство с благоприятным прогнозом, — процитировал он сам себя.— Да, я помню эту фразу. Это из третьей главы.— Из четвёртой.— Нет, из третьей. В четвёртой вы пишете про полёвок.

Данилов моргнул. Она была права. Он ошибся. Это случалось редко, и он не любил ошибаться, но сейчас ошибка почему-то не вызвала досады. Наоборот — она вызвала что-то похожее на радость. Кто-то знал его книгу лучше, чем он сам.