Максим Козлов – Нелюбовь (страница 5)

Она посмотрела в окно, и Данилов увидел, как её лицо на мгновение стало другим — не таким уверенным, как обычно. Что-то дрогнуло в уголке губ. Но тут же исчезло.

— А вы никогда не жалели, что у вас такая... рациональная семья? — спросила она, снова поворачиваясь к нему.

Данилов задумался. Вопрос был простым, но он не знал ответа. Жалел ли он? Он не позволял себе жалеть. Жалость — это сожаление о прошлых решениях, а прошлые решения были оптимальными на момент принятия. Если бы он принял другое решение, оно было бы менее оптимальным. Значит, жалеть не о чем.

Но где-то глубоко, под слоем логики, что-то шевелилось. Маленькое, тёмное, неопознанное.

— Я не жалею, — сказал он. — Но иногда думаю, что мы... как два компьютера, обменивающиеся данными. Эффективно, но...— Но?— Но без помех. А помехи иногда... нужны.

Анна кивнула. Она не стала развивать эту тему, и Данилов был ей благодарен. Он сказал больше, чем хотел. Помехи. Что за бред. В хорошей системе нет помех. Помехи — это ошибки, а ошибки снижают эффективность.

Они вернулись в отель к обеду. В ресторане был шведский стол, и они сели вместе, уже как будто по умолчанию. Никто не удивился. Конференции — это место, где люди сближаются быстро, потому что все чужие и через три дня разъедутся. Данилов знал это. Знал статистику курортных романов и конференц-связей. Знал, что новизна плюс алкоголь плюс удалённость от дома равняется повышенной вероятности сексуального контакта. Знал — и всё равно сел с ней.

Они обедали, и она рассказывала про свой проект — она изучала, как антидепрессанты влияют на способность к романтической привязанности. Оказалось, что селективные ингибиторы обратного захвата серотонина подавляют не только тревогу, но и способность влюбляться. «Мы лечим депрессию, но отнимаем у людей возможность любить, — говорила она, накалывая на вилку кусок лосося. — Парадокс. Мы делаем их спокойными, но пустыми». Данилов слушал и думал, что это похоже на их брак. Спокойный, но пустой. Или не пустой? Ещё утром он не считал его пустым. Что изменилось?

Вечером он пошёл в свой номер и включил ноутбук. Нужно было ответить на письма. Он открыл почту — два письма от Елены, одно от издателя, одно от бухгалтерии. Прочитал письма от Елены. Первое: «Как доклад Анны Бергстрём? Я читала её статью, кажется, сильная работа». Второе: «Не забудь про наш контракт. Через год продление. Я начала готовить новый проект. Нужно обсудить».

Данилов смотрел на экран. Елена знала про Анну Бергстрём. Знала её статью. Знала, что та будет на конференции. И спрашивала о докладе так, как спрашивают о коллеге. Ничего личного. Никакой ревности. Ревность была исключена из их контракта как нерациональное поведение.

Он ответил: «Доклад хороший. Данные надёжные. Она предлагает соавторство в NBR». И на второе: «Обсудим, когда вернусь».

Потом лёг в постель и долго лежал без сна. Перед глазами стояло лицо Анны. Не улыбка — улыбку он помнил смутно. А именно лицо, когда она смотрела в окно кофейни и говорила про бывшего мужа. Что-то в этом лице было, чего он не мог расшифровать. Какая-то тень, проходящая по лобной коре, активация какой-то зоны, которую он не мог назвать.

Он включил ноутбук снова и зашёл в базу данных PubMed. Ввёл: «facial expression, romantic interest, fMRI». Выпало триста сорок семь статей. Он открыл первую. Читал полчаса, делал пометки.

Ничего. Никакого объяснения.

Он выключил ноутбук и уставился в белый потолок. Где-то в соседнем номере играла музыка — тихо, почти неслышно. Может быть, это был номер Анны. Может быть, она тоже не спала.

Он запретил себе думать об этом.

Но подумал.

И уснул только под утро, когда в окне уже серело ноябрьское небо Стокгольма и снег начинался заново. Ему приснилась трещина на потолке, которая превратилась в дендритное древо, а потом в лицо, но чьё — он не запомнил.

Сбой

На третий день конференции Данилов проснулся с головной болью. Боль была тупой, давящей, локализованной в лобной области — там, где префронтальная кора принимает решения. Ирония не ускользнула от него. Он лежал, прижимая пальцы к вискам, и думал, что решение нужно принять. Не сейчас. Не сегодня. Но скоро.

Он знал, что происходит.

Знал с клинической точностью. Дофаминовая система активирована новым стимулом. Прилежащее ядро выбрасывает нейромедиатор в ответ на образ Анны Бергстрём. Вентральная тегментальная область работает на полную мощность. Серотонин падает — вот почему он не может спать и вот почему мысли о ней приобретают навязчивый характер. Классическая картина. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами — график, где ось X это время, а ось Y это интенсивность симптомов. Пик приходится на период от трёх до шести месяцев после первой встречи. Потом плато. Потом спад. Потом возвращение к базовому уровню.

Он знал всё это.

И ничего не мог сделать.

Нет, неправда. Мог. Он мог избегать её. Мог сослаться на занятость, на подготовку к докладу, на головную боль — в конце концов, голова действительно болела. Мог запереться в номере и не выходить до отлёта. Мог позвонить Елене и попросить её сказать что-нибудь отрезвляющее — она умела это делать. Одно её слово, один график, одна цифра — и его мозг встал бы на место.

Но он не сделал ничего из этого.

В восемь утра он уже стоял в фойе, делая вид, что читает программу конференции. На самом деле он ждал. Он знал, что она спускается на завтрак в это время — вчера они встретились здесь случайно, и он запомнил. Нет, не случайно. Он запомнил специально. Его мозг, как послушный пёс, зафиксировал время и место и теперь привёл его сюда ровно к восьми.

Она появилась через семь минут. В тёмно-зелёном свитере, который делал её глаза зеленоватыми. Или это освещение. Данилов поймал себя на том, что думает о цвете её глаз, и мысленно отвесил себе пощёчину.

— Доброе утро, — она улыбнулась. Улыбка была уже не короткой, как в первый раз, а более открытой, как будто они знали друг друга давно.— Доброе. Как спали?— Плохо. Готовилась к сегодняшнему круглому столу. Вы участвуете?— Да. Тема «Будущее нейробиологии эмоций». Буду отбиваться от философов.— Я буду на вашей стороне.

Они вместе пошли на завтрак. Данилов взял свой обычный набор — овсянка, яйцо, кофе. Анна взяла только кофе и круассан. Она сказала, что не завтракает плотно перед выступлениями — адреналин мешает пищеварению. Данилов кивнул. Он понимал. Он сам не мог есть перед важными докладами.

За завтраком они говорили о круглом столе. Анна рассказала, что будет модерировать дискуссию профессор Линдквист, старый швед, который до сих пор верил в какую-то «эмерджентность сознания». Данилов фыркнул. Эмерджентность. Слово-паразит, которое используют, когда не могут объяснить механизм. «Эмерджентность» — это просто признание в невежестве, обёрнутое в научную бумагу.

— Вы слишком категоричны, — сказала Анна.— Я учёный. Категоричность — моя работа.— Но мир сложнее наших моделей.— Мир — это и есть наши модели. Другого мира у нас нет. Реальность — это интерпретация данных сенсорными системами. А интерпретация всегда ограничена разрешающей способностью прибора.

Анна посмотрела на него с интересом, который Данилов не мог расшифровать. Не восхищение — она не выглядела восхищённой. Скорее, изучающей. Как будто он был образцом под микроскопом.

— Вы всегда так думали? — спросила она.— Всегда.— С детства?— С тех пор, как начал думать.

Она отпила кофе и замолчала. Данилов вдруг испугался, что сказал что-то не то. Испугался — вот оно, это слово. Он, который гордился отсутствием страха перед чужим мнением, сейчас боялся, что она сочтёт его слишком холодным. Слишком механическим. Раньше он носил это как знак отличия. Теперь это вдруг показалось недостатком.

— У вас есть друзья? — спросила она неожиданно.— В каком смысле?— В прямом. Люди, с которыми вы говорите не о работе.— У меня есть жена. И коллеги.— Я спросила про друзей.

Данилов задумался. Друзья. У него были приятели в аспирантуре, но они разъехались. Был однокурсник, с которым он иногда переписывался по почте — раз в полгода, не чаще. Был сосед по лестничной клетке, который здоровался. Были люди, с которыми он работал. Но друг? Человек, которому можно позвонить ночью и сказать: «Мне плохо»? Такого не было. Он никогда об этом не жалел. Он не понимал, зачем это нужно. Есть проблемы — есть решения. Если решение требует участия другого человека, это называется делегирование. Если не требует — справляйся сам.

— Нет, — сказал он честно. — Друзей нет.

Анна кивнула. Не осуждающе. Скорее, подтверждая какую-то свою гипотезу.

— У меня тоже нет, — сказала она. — После развода я перестала общаться с общими знакомыми. А новых заводить некогда.— Вам одиноко?

Она посмотрела в окно. За стеклом падал снег — такой же, как вчера, позавчера, всегда. Снег в Стокгольме был постоянной величиной.

— Иногда. Но я заглушаю это работой. Работа — лучший анестетик.

Данилов хотел сказать, что это неправильно — использовать работу как анестетик, что это приводит к выгоранию, что есть исследования, показывающие связь между трудоголизмом и депрессией. Но не сказал. Потому что понял: она это знает. Она нейрохимик, она изучает депрессию. Она знает про себя всё, что можно знать. И продолжает делать то же самое.