Максим Козлов – Нелюбовь (страница 4)

— Вы меня поймали, — сказал он.— Я вас изучала, — она снова улыбнулась. — Для статьи. Мы пишем обзор по нейрохимии романтической привязанности для «Neuroscience & Biobehavioral Reviews». Ваша книга — один из источников.— Серьёзный журнал.— Серьёзный журнал, серьёзная тема. Я хотела пригласить вас в соавторы, но потом решила, что вы, наверное, завалены предложениями.— Не настолько, чтобы отказаться от соавторства в «NBR».

Они проговорили ещё час.

Час — это много. Данилов обычно выдерживал светские беседы минут пятнадцать, потом начинал смотреть на часы. Сейчас он забыл о часах. Они стояли у колонны, потом переместились к окну, потом сели в кресла в углу холла. Официанты убирали пустые бокалы и ставили новые. Гул вокруг стихал — конференция уходила спать, завтра был рабочий день. Они оставались.

Она рассказывала о себе. Родилась в Лунде, отец — швед, мать — русская, отсюда язык без акцента и странное для шведки имя Анна. Училась в Уппсале, потом переехала в Стокгольм. Была замужем, развелась три года назад — «биохимия угасла», сказала она так просто, как будто говорила о погоде. Детей нет. Работает с утра до ночи. Любит лыжи и чёрный кофе. Не верит в любовь.

— Совсем? — спросил Данилов.— Совсем. После развода я проверила свои анализы. У меня был повышен кортизол, понижен серотонин, и никакого дофамина на бывшего мужа. Всё, что я принимала за любовь, оказалось привычкой и страхом одиночества.

— Привычка — это дофаминовая петля, закреплённая повторением, — сказал Данилов. — Страх одиночества — активность миндалевидного тела. Вы всё верно диагностировали.— Вот именно. Я поставила себе диагноз и вылечилась.— Чем?— Работой. И пониманием. Когда знаешь механизм, он перестаёт тобой управлять.

Данилов кивнул. Он думал так же. Он жил так же. И сейчас, глядя на эту женщину — на её спокойные руки, держащие бокал, на её глаза, которые смотрели прямо, без кокетства, без смущения, — он чувствовал, как что-то внутри него откликается. Резонанс, подумал он. Просто когнитивный резонанс. Встреча с человеком, чья модель мира совпадает с твоей. Это приятно, но это не магия. Это просто совпадение нейронных карт.

Но почему тогда сердце бьётся чаще?

Он замерил пульс мысленно — кажется, восемьдесят, может, девяносто ударов в минуту. Выше нормы. Вино. Наверное, вино. И усталость после перелёта. Сбой циркадных ритмов.

— Уже поздно, — сказал он. — Завтра у вас доклад?— Да, в первой секции. Про серотониновые транспортеры и романтическую привязанность.— Я приду.— Не ожидала. Вы, говорят, не ходите на чужие доклады.— Кто говорит?— Слухи. В学术界 все про всех знают.— В академии, — поправил он автоматически.— Да, простите, русизм. В академии.

Она поднялась. Он тоже. Они стояли друг напротив друга, и Данилов вдруг заметил, что она выше, чем ему казалось — почти одного роста с ним, если считать каблуки, а каблуки были низкие, почти мужские.

— Спокойной ночи, профессор Данилов.— Михаил.— Михаил, — она попробовала имя на вкус. — А я Анна. Но вы уже знаете.

Она протянула руку. Он пожал. Ладонь была сухой и прохладной. Рукопожатие крепкое, но не демонстративное. Обычное рукопожатие. Ничего особенного.

Ничего особенного.

Он вернулся в номер. Лебедя больше не было — горничная, видимо, забрала его и не стала сворачивать нового, потому что Данилов повесил табличку «не беспокоить». Он разделся, почистил зубы, лёг в постель. Потолок здесь был без трещин. Ровный белый гипсокартон. Он лежал и смотрел в эту белизну, и перед глазами стояло лицо Анны Бергстрём. Её короткая улыбка. Её слова: «Это освобождает».

Что освобождает?

Знание, что любви не существует.

Но если любви не существует, то что сейчас происходит у него в грудной клетке — этот странный ритм, это тепло, это ожидание завтрашнего дня? Завтра он увидит её на докладе. Он сядет в первом ряду. Он будет слушать её голос и смотреть, как она переключает слайды.

Это не любовь. Это просто новизна. Новый человек, новый стимул, активация дофаминовой системы. Мозг реагирует на новизну выбросом дофамина — это базовый механизм обучения. Чтобы чему-то научиться, нужно, чтобы новый стимул был помечен как важный. Дофамин — это маркер важности. Никакой магии. Никакой любви.

Он повторял это снова и снова, как мантру, пока не уснул.

На следующее утро он проснулся за пять минут до будильника. Шесть сорок по стокгольмскому времени. За окном было ещё темно, снег всё падал, укрывая город белым. Данилов сделал зарядку — пятнадцать минут стандартных упражнений, чтобы разогнать кровь и снизить кортизол, — потом пошёл на завтрак.

В ресторане было немноголюдно. Он взял овсянку, яйцо, кофе, сел за столик у окна. За соседним столиком двое немцев обсуждали эпигенетику. Данилов ел и думал об Анне. О том, что она, возможно, тоже завтракает сейчас. Или бегает по набережной — она говорила, что бегает каждое утро, даже в дождь и снег. Он представил её в спортивном костюме, с мокрыми от пота волосами, и одёрнул себя. Это неприлично. Это нерационально. Думать о коллеге в таком контексте — нарушение профессиональной этики.

Но он всё равно думал.

В девять он уже сидел в зале, где проходила первая секция. Доклад Анны был вторым по счёту. Перед ней выступал молодой датчанин с прыщавым лицом, который рассказывал про кортизол и качество брака — банальщина, переливание из пустого в порожнее. Данилов слушал вполуха и рисовал в блокноте дендритные деревья. Трещина на потолке его квартиры. Он вдруг подумал, что эта трещина не совсем похожа на пирамидальный нейрон. Скорее на звездчатый. Или даже на клетку Пуркинье из мозжечка. Надо будет пересмотреть, когда вернётся.

Наконец объявили Анну Бергстрём.

Она вышла к трибуне — в том же тёмно-синем костюме, только волосы теперь были собраны в хвост. Без очков. Данилов заметил, что у неё маленькие уши с аккуратными мочками. Заметил — и тут же запретил себе это замечать. Неважно. Уши не имеют отношения к науке.

Она говорила по-английски с лёгким шведским акцентом, который делал её речь какой-то музыкальной. Тема была сложной — серотониновые транспортеры 5-HTT и их полиморфизм в контексте романтической привязанности. Она показывала данные по короткому и длинному аллелям гена SLC6A4, связывала их с результатами фМРТ и опросников. Всё было грамотно, строго, без спекуляций. Данилов слушал и чувствовал, как внутри растёт что-то похожее на гордость. Гордость за неё. За то, что она так хорошо всё понимает. Как будто он имел к этому какое-то отношение.

После доклада были вопросы. Датчанин, тот самый, с прыщами, спросил что-то про контрольную группу. Анна ответила чётко, с цифрами. Потом поднялась женщина из зала — пожилая, в очках-велосипедах — и спросила про этические ограничения. Анна сказала, что все испытуемые дали информированное согласие. Данилов хотел задать вопрос тоже, но не стал. Он не хотел, чтобы она подумала, будто он её проверяет. Он просто сидел и смотрел.

Когда секция закончилась, он подошёл к ней.

— Отличный доклад.— Спасибо. Вы правда слушали?— Я же обещал.— Обещать и сделать — разные вещи, — она собирала бумаги в портфель, и на секунду их руки встретились над листком с графиком. Она отдёрнула руку первой. Или он? Данилов не запомнил.— У вас сейчас что? — спросил он, хотя не планировал спрашивать.— Окно до обеда. Хотела прогуляться. Стокгольм красивый, когда снег. Вы были здесь раньше?— Нет. Впервые.— Хотите, покажу старый город? Это недалеко, пешком минут пятнадцать.

Он согласился, хотя должен был готовиться к своему докладу. До пятницы было ещё два дня. Подготовка могла подождать.

Они вышли из отеля. Снег перестал, но облака остались, и свет был рассеянный, как в лаборатории. Они шли по набережной, мимо пришвартованных катеров, мимо здания парламента, к старому городу. Анна рассказывала про Стокгольм — про то, как город стоит на четырнадцати островах, про то, что вода здесь такая чистая, что можно ловить рыбу в центре. Данилов слушал и думал, что ему нравится её голос. Нравится — опять это слово. Не оптимально. Не эффективно. А именно нравится.

В старом городе улочки были узкие, мощённые брусчаткой, дома красно-жёлтые, с острыми крышами. Они зашли в кофейню — крошечное помещение, где пахло корицей и жареным миндалём. Анна заказала два эспрессо и булочку с кардамоном.

— Попробуйте, это шведская классика. Называется «канельбулле».— Канель... что?— Булочка с корицей. Но кардамон лучше.

Он попробовал. Было вкусно. Он не любил сладкое — сахар вызывал сонливость, — но сейчас съел половину булочки и не заметил.

Они сидели у окна, за которым шли прохожие, и говорили. О науке, о лабораториях, о грантах, о публикациях. Потом как-то незаметно перешли на личное. Анна спросила про его жену.

— Вы женаты, я знаю. На коллеге, верно?— Да. Елена. Мы вместе работаем.— Это удобно?— Очень удобно. Мы заключили контракт.— Контракт?

Данилов рассказал. Про десять лет, про ежегодную оценку, про пункты и подпункты. Он ожидал, что она удивится, может быть, осудит. Но она выслушала спокойно и сказала:

— Разумно. Я бы тоже так хотела. Но мой бывший муж был... не учёным. Он верил в любовь. И когда биохимия угасла, он решил, что я его предала.— А вы?— А я просто перестала вырабатывать дофамин в ответ на его лицо. Это не предательство. Это физиология.