Максим Козлов – Нелюбовь (страница 1)
Максим Козлов
Нелюбовь
Контракт
Утром в понедельник Данилов проснулся ровно в шесть сорок пять, за пятнадцать минут до будильника. Он всегда просыпался раньше будильника. Это была привычка, выработанная годами лабораторной работы, когда каждая минута сна рассчитывалась по формуле, выведенной им самим: оптимальная продолжительность — семь часов двенадцать минут, отклонение — не более девяти минут. Он лежал на спине, глядя в потолок, на котором трещина в штукатурке напоминала разветвление нейронной сети. Трещина появилась три года назад, и Данилов каждый раз думал, что надо бы замазать, но не замазывал. Она была точной копией дендритного древа пирамидального нейрона гиппокампа, и это его забавляло.
На кухне уже гудела кофемашина. Жена вставала раньше.
Их квартира была просторной и светлой, с окнами на южную сторону, в новом доме на Мичуринском. Квартира была куплена в ипотеку, оформленную строго пополам, как и всё в их браке. Мебель — шведский минимализм, который они выбрали вместе, сравнив тридцать четыре варианта по десятибалльной шкале эргономичности. Никаких картин на стенах, кроме одной — репродукция схемы синаптической передачи из атласа Кахала, подаренная коллегами на свадьбу. Надпись на рамке: «Всё есть химия».
Данилов спустил ноги на пол. Паркет был холодным. Он нащупал тапочки — ровно на том месте, где оставил их вечером. Жена приучила его к порядку, за что он был ей благодарен. В молодости, в аспирантуре, он жил в свинарнике, и это отвлекало. Беспорядок создаёт шум в рабочей памяти, снижая продуктивность на двенадцать-пятнадцать процентов. Теперь каждый предмет имел своё место, и Данилову это нравилось. Нравилось — не то слово. Он не любил слова «нравится». Он предпочитал «оптимально». Это оптимально, когда вещи лежат на своих местах.
На кухне сидела Елена. Она просматривала журнал «Nature Neuroscience» на планшете и пила зелёный чай. Никакого кофе — кофеин повышал у неё тревожность, она проверяла это на себе в течение полугода, вела дневники, строила графики, потом предъявила ему результаты. Он не спорил. Спорить с данными глупо.
— Доброе утро, — сказал он.— Доброе, — она не подняла глаз. — Сегодня оценка.— Я помню.
Он налил себе кофе без сахара и сел напротив. Кофе был именно той температуры, которую он предпочитал — шестьдесят два градуса. Елена каким-то образом всегда подгадывала так, чтобы кофе был готов к его приходу. Возможно, она слышала его шаги. Возможно, у неё было внутреннее чувство времени. Данилов не спрашивал. Это была одна из тех мелочей, которые делали их партнёрство эффективным.
Их браку было девять лет. Точнее — девять лет и четыре месяца.
Они заключили контракт на десять лет.
Данилов помнил тот вечер в кафе на территории университета. Они только что закончили совместную статью про корреляцию окситоциновых рецепторов и длительности моногамных отношений у желтобрюхих полёвок. Статья пошла в хороший журнал. Они сидели за пластиковым столиком, ели безвкусные сэндвичи, и Елена вдруг сказала: «Слушай, нам же хорошо вместе. Давай поженимся. Но только без всей этой романтической чуши. Как партнёры. Я тут набросала кое-что».
И вытащила из сумки листок.
Это было похоже на неё. Елена всегда носила с собой блокнот и записывала идеи, даже самые абсурдные. Она была лучшим нейрохимиком в их лаборатории, возможно, лучшим в стране. Когда она говорила о чем-то, это уже было продумано и просчитано. Её мозг работал как идеально отлаженный механизм — Данилов часто думал, что женился бы на её мозге, а тело было приятным дополнением.
Листок содержал тезисы. Данилов прочитал их, улыбнулся. Потом перечитал.
Всё было логично.
Они заключили контракт.
Официальный брак, зарегистрированный в загсе, потому что иначе — проблемы с налогами, с наследством, с арендой лабораторного оборудования, которое иногда оформляли на семью. Но поверх официального брака — частный договор, составленный ими обоими, распечатанный в двух экземплярах, подписанный и заверенный у нотариуса. Нотариус, пожилой мужчина с усталым лицом, прочитал документ дважды и спросил: «Вы серьёзно?» Елена ответила: «Абсолютно». Нотариус пожал плечами и поставил печать.
Контракт состоял из семнадцати пунктов. Первый пункт гласил: «Настоящий союз является партнёрством, основанным на рациональном расчёте и взаимной выгоде. Стороны признают, что романтическая любовь есть временное нейрохимическое состояние, и не обязуются испытывать её в течение срока действия контракта». Второй пункт определял срок — десять лет с правом продления. Третий пункт регулировал сексуальные отношения: не реже одного раза в неделю, не чаще трёх раз, по взаимной договорённости, в дни, свободные от интенсивной лабораторной работы. Четвёртый — финансы: общий бюджет, но личные сбережения неприкосновенны. Пятый — дети: вопрос откладывается до завершения текущего исследовательского гранта, после чего будет рассмотрен на основе анализа временны́х и материальных ресурсов. И так далее, вплоть до семнадцатого пункта — о процедуре расторжения.
Каждый год они проводили оценку эффективности.
Сегодня была девятая оценка.
Данилов допил кофе и пошёл в душ. Вода должна была быть сорока двух градусов, он выставил регулятор. Под струёй он закрыл глаза и подумал, что через год контракт истекает, и нужно будет решать, продлевать ли его. Скорее всего, да. Елена была идеальным партнёром. Она не раздражала его, не требовала эмоций, не ждала цветов. Они говорили на одном языке — языке цифр, графиков, статистической значимости. Они понимали друг друга. Понимание — вот что важно, а не бабочки в животе. Бабочки — это всего лишь выброс норадреналина, снижение серотонина до уровней, сравнимых с обсессивно-компульсивным расстройством. Данилов писал об этом в своей книге. Книга называлась «Любви не существует», и она сделала его знаменитым.
Когда он вышел из душа, Елена уже ушла. На столе лежала записка: «Оценка в 20:00. Не опаздывай. Я приготовила презентацию». Данилов усмехнулся. Презентация. Она действительно готовила презентации к ежегодной оценке — со слайдами, графиками и выводами. Первые пару раз он думал, что это шутка, но Елена не шутила. Она никогда не шутила о делах.
Он оделся в свой обычный костюм — у него было три одинаковых серых костюма, чтобы не тратить время на выбор. Выбор одежды — это когнитивная нагрузка, а когнитивную нагрузку нужно оптимизировать. В лабораторию он приехал к восьми.
Лаборатория нейробиологии межличностных отношений занимала целое крыло четвёртого этажа университетского комплекса. Данилов возглавлял её последние пять лет, после того как предыдущий заведующий, старик Брагинский, ушёл на пенсию. Брагинский был романтиком — он до сих пор верил, что в любви есть нечто непознаваемое, нечто, не сводимое к биохимии. Данилов уважал его как учёного, но считал эту позицию сентиментальным бредом. Непознаваемого не существует. Существует только непознанное. А граница между ними — это просто вопрос времени и методов.
Сегодня у него была запланирована работа с аспиранткой — они анализировали фМРТ-снимки влюблённых. Проект шёл третий год. Они набрали группу испытуемых — сорок два человека, находящихся в первой стадии романтических отношений, срок от трёх до девяти месяцев. Им показывали фотографии их партнёров и незнакомых людей, и отслеживали активность мозга. Результаты были предсказуемыми. Вентральная тегментальная область загоралась, как новогодняя ёлка, когда испытуемые видели объект своей «любви». Хвостатое ядро пылало дофамином. Островковая доля реагировала на любой намёк на угрозу отношениям. Всё это Данилов описал ещё в книге, но проект нужен был для новых данных. Новые данные — это новые гранты. Новые гранты — это новые приборы. Приборы — это власть.
Аспирантку звали Кира. Ей было двадцать четыре, она была способной, но излишне эмоциональной. Данилов пару раз ловил на себе её взгляды, и его это раздражало. Он знал, что у студентов иногда возникает так называемый перенос — они проецируют на преподавателя родительские фигуры или романтические фантазии. Это было изучено, описано, классифицировано. В ответ на это требовалось соблюдать дистанцию. Он соблюдал. Даже нарочно был с ней холоднее, чем с другими.
— Доброе утро, Михаил Андреевич! — Кира улыбнулась слишком широко.— Доброе. Отчёт по вчерашним снимкам готов?— Да, вот. — Она протянула распечатку. — У испытуемой номер семнадцать аномальный всплеск в миндалевидном теле. Я подумала...— Это страх, — перебил Данилов. — Она боится своего партнёра. Исключите её из выборки. Это исказит результаты.— Но может, это просто тревожная привязанность? Мы могли бы...— Исключите. Мы изучаем типичные паттерны, а не клинические случаи.
Кира кивнула и опустила глаза. Данилов заметил, что у неё дрогнули губы. Ему стало неприятно. Не то чтобы он чувствовал вину — вина была для него такой же химической реакцией, как и всё остальное, — но он не любил создавать неэффективные ситуации. Расстроенный сотрудник работает хуже. Надо будет как-нибудь похвалить её за что-нибудь, чтобы сбалансировать дофаминовый фон.
Он прошёл в свой кабинет и сел за стол.
Кабинет был обставлен скупо. Стол, три стула, шкаф с книгами, на стене — портрет Павлова, почему-то оставшийся от Брагинского. Данилов не стал его снимать. Павлов был великим учёным, хоть и ошибался во многом. На столе стояла фотография — он и Елена на конференции в Барселоне, пять лет назад. Они оба смотрят в объектив, не улыбаются. Им не нужны улыбки.