Максим Козлов – Красный песок (страница 2)

Шэн не слышал слов. Он видел только, как шевелятся её губы. Она не была религиозной — по крайней мере, никогда не говорила об этом. Но там, в темноте, между двух дверей, когда воздух уходит из скафандра по волосяной трещине, люди вспоминают всё, чему их учили в детстве.

— Стивенс, — сказал Шэн через визор. — Мы тебя вытащим.

Она открыла глаза. Перестала шевелить губами. Посмотрела на него долгим, спокойным взглядом.

— Нет, — сказала она. — Не вытащите. Дверь заклинена. У тебя нет инструментов, чтобы её открыть. И даже если бы были — у меня воздух на двадцать минут. Ты потратишь их на попытки. Не надо.

Шэн упёрся плечом в дверь. Дверь не двинулась. Чан встал рядом, они нажали вместе. Ничего.

— Уйди, — сказала Стивенс. — Ты нужен остальным. Анна ранена. Кадзу не ходит. Я здесь — лишняя.

— Ты не лишняя, — сказал Шэн.

Она улыбнулась. Улыбка была кривой и страшной — потому что через трещину выходил воздух, и губы уже начали распухать от декомпрессии.

— Я биолог, — сказала она. — Моя работа — изучать марсианскую жизнь. Её нет. Значит, моя работа была бесполезна. А ты — инженер. Ты должен строить корабль. Иди строй.

Она сняла шлем.

Шэн отвернулся. Чан не отвернулся. Чан смотрел, как она делает это — спокойно, как будто снимает шляпу, входя в дом. Воздух вырвался из скафандра с тихим свистом. Стивенс закрыла глаза. Её лицо покрылось инеем за три секунды. Марсианская пыль осела на щеках красным слоем.

Она не молилась больше. Она умерла.

Чан молчал. Шэн молчал. Они стояли в разрушенном тамбуре и смотрели на мёртвого биолога, который сказал им идти строить корабль. В марсианской гравитации тело не падает — оно медленно оседает, как перо. Стивенс осела на пол. Скафандр потерял форму. Внутри никого не было.

— Их двое, — сказал Чан. — Мигель и Стивенс. Нас четверо.

— Кадзу, Анна, ты и я.

— Четверо.

— Да.

Они вернулись в центральный отсек. Кадзу сидел там же, где его оставили. Анна сидела рядом — она доползла сама, волоча сломанную руку. У неё были силы на это. У неё были силы на многое.

— Стивенс умерла, — сказал Шэн, когда сел на обломок стены.

Никто не спросил «почему». Все знали, почему.

Они сидели вчетвером в разрушенной базе, на Марсе, в двухстах миллионах километров от Земли. Связи не было. Оборудование уничтожено. Запас кислорода — восемнадцать месяцев. Если верить датчику, который Шэн нашёл на консоли. Датчик был треснут, но работал. Он показывал давление — 0,6 атмосферы. Этого было мало для комфортного дыхания, но достаточно, чтобы не надевать шлемы каждую минуту. Пыль оседала. Воздух становился чище.

— Нам нужен план, — сказала Анна. Она говорила сквозь боль. Сломанная ключица — это больно. Анна не жаловалась.

— План есть, — сказал Шэн. — Мы строим корабль.

— Из чего?

— Из обломков. У нас было два посадочных модуля. Они где-то снаружи. Вспышка ударила по ним так же, как по базе. Но двигатели, возможно, целы. Топливо — возможно, цело. Системы жизнеобеспечения — возможно, можно восстановить.

— Три «возможно», — сказал Кадзу. — Это не план. Это надежда.

— Хорошо. Тогда план такой: мы выходим на поверхность, осматриваем модули, составляем список того, что можно использовать. Потом строим из этого новый корабль. Мы инженеры. Мы умеем строить.

— Я не инженер, — сказала Анна. — Я медик.

— А я биолог, — сказал Кадзу. — Точнее, был. Стивенс была биологом. Я был пилотом. Я умею летать на кораблях, а не строить их.

— Научишься, — сказал Шэн.

Он встал. Ноги тряслись — не от слабости, от адреналина, который кончался, оставляя после себя пустоту. Он подошёл к аварийному люку. Люк был деформирован, но открывался. За ним — марсианская поверхность. Красная, пустая, холодная. Температура — минус шестьдесят. Ветер — если это можно назвать ветром — нёс пыль. Солнце стояло низко. Оно было маленьким и бледным, как монета на дне колодца.

Он надел шлем. Проверил герметизацию. Открыл люк.

Марс встретил его тишиной. На Земле никогда не бывает такой тишины. Там всегда что-то шумит — ветер, листья, машины, люди. Здесь не было ничего. Только шипение собственного дыхания в шлеме и хруст реголита под ногами.

Посадочные модули стояли в двухстах метрах друг от друга. Шэн узнал их по очертаниям — «Икар-1» и «Икар-2». Первый был китайско-американский, второй — европейско-российский. Оба лежали на боку. Оба были разбиты. Один из них — тот, что ближе — был разбит сильнее. Его корпус был пробит насквозь. Двигатель торчал наружу, как сломанная нога.

Шэн подошёл ближе. Включил фонарь. Заглянул внутрь через пробоину.

Внутри было темно. И пусто. Не в смысле «нет вещей» — в смысле «никогда больше не будет жизни». Топливные баки были целы. Шэн увидел их — два цилиндра, покрытых инеем. Криогенное топливо. Жидкий водород и жидкий кислород. Они сохранились. Это было чудо. Или не чудо — просто хорошая конструкция.

Он полез внутрь.

Отсек управления был разрушен. Консоли вырваны с корнем. Кресла пилотов — пусты. Кресла были пусты, потому что экипаж был в базе. Но одно кресло не было пустым. В нём сидел человек.

Шэн замер.

Человек был в скафандре. Шлем надет, визор закрыт. Но сквозь визор было видно лицо. Лицо было знакомым. Это был один из астронавтов — Шэн не сразу вспомнил имя. Потом вспомнил. Коэн. Американский инженер. Он должен был быть на «Икаре-2». Но был здесь.

— Коэн? — спросил Шэн.

Человек не ответил.

Шэн подошёл ближе. Дотронулся до плеча скафандра. Тело качнулось. Оно было лёгким — в марсианской гравитации всё лёгкое. Но качнулось оно так, как качается пустой мешок. Коэн был мёртв. И мёртв он был давно — не сегодня, не во время вспышки. Потому что на визоре его шлема была надпись. Кто-то написал её изнутри — пальцем по запотевшему пластику.

«Они не хотели, чтобы мы вернулись».

Шэн прочитал надпись дважды. Потом трижды. Потом он услышал, как за спиной хрустнул реголит.

Он обернулся.

Никого не было. Только марсианская пустыня, красная до горизонта. И следы. Следы его собственных ботинок. И ещё чьи-то следы. Не его. Не Чана. Не Анны. Не Кадзу. Четвёртые следы. Они вели от базы к модулю. И от модуля — обратно к базе.

Кто-то был здесь до него.

Шэн медленно вышел из модуля. Солнце садилось. На Марсе нет синих закатов — только красные, как кровь. Он смотрел на следы и думал о надписи на визоре. «Они не хотели, чтобы мы вернулись». Кто — «они»? Земля? Кто-то на Земле? Или кто-то здесь, на Марсе?

Он пошёл обратно к базе. Ноги несли его сами. В голове было пусто. Только одна мысль: у нас четверо выживших. Но следов — пять.

Кто-то ходит по Марсу. И этот кто-то не хочет, чтобы они вернулись.

За герметичным люком его ждали. Анна сидела с перевязанной рукой — перевязку сделал Кадзу, одной рукой, сидя на полу. Чан проверял датчики воздуха. Кадзу пил воду из аварийного запаса. Все они были живы. Все они смотрели на Шэна, когда он вошёл.

— Что там? — спросила Анна.

— Два модуля, — сказал Шэн. — Один разбит сильнее, другой слабее. Топливо есть. Двигатели, возможно, рабочие. Системы жизнеобеспечения — посмотрим.

— Ты видел что-то ещё?

Шэн посмотрел на неё. На Чана. На Кадзу. На каждого по очереди. Они были теми, кого он знал годами. Они тренировались вместе. Ели вместе. Спали в соседних каютах на пути к Марсу. Он знал, как пахнет пот Анны после беговой дорожки. Знал, как Кадзу поправляет очки, когда устаёт. Знал, что Чан никогда не повышает голос, даже когда зол.

— Нет, — сказал Шэн. — Ничего.

Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. В темноте за веками всё ещё горела надпись. «Они не хотели, чтобы мы вернулись».

Он не сказал им о Коэне. Не сказал о надписи. Не сказал о следах. Потому что не знал, кому из них можно верить. И это была самая страшная мысль за весь этот длинный день.

Восемнадцать месяцев кислорода. Разрушенная база. Два разбитых модуля. И предатель среди них.

Шэн открыл глаза. Красный свет марсианского заката проникал через трещину в стене, ложась на пол полосой, похожей на кровавый разрез. Он смотрел на эту полосу и думал, что самое трудное — не построить корабль. Самое трудное — дожить до старта.

Он закрыл глаза снова.

Завтра начнётся работа. А сегодня — сегодня он просто посидит в темноте, где не нужно никому врать и никому не нужно верить.

Через час Анна тихо запела. Что-то русское, тягучее, без слов. Шэн не знал языка, но понял, что это колыбельная. Она пела для себя. Или для всех. Песня звучала в разрушенной базе, как звучит вода в пустыне — бесполезно, но необходимо.

Кадзу уснул сидя. Чан не спал — он смотрел в одну точку, перебирая в голове списки оборудования, запасов, возможностей. Шэн знал этот взгляд. Так смотрит человек, который считает минуты до смерти и переводит их в секунды, потому что секунд больше.