Максим Козлов – Красный песок (страница 1)
Максим Козлов
Красный песок
Он не прощает надежды.Марс не прощает ошибок. Он не прощает слабости.
а кто улетит.Но иногда — иногда — он отпускает. Не потому, что добрый. А потому, что красной пыли всё равно, кто на ней умрёт,
который не вытряхнуть до конца.Эта книга — не о героях. Она о тех, кто выжил. И о тех, кто не выжил, но остался в памяти, как остаётся в скафандре марсианский песок — мелкий, колючий,
Из которых вернулись двое.Посвящается экипажу «Терра-Нова». Шестерым.
Но правду рассказал один.
Глава 1. Пустота, в которой не молятся
Они пришли в себя в темноте.
Темнота была не как на Земле. Не та, к которой привыкают глаза. Это была темнота герметичного отсека без окон, в котором отказало всё, кроме памяти. Пахло горелым пластиком, озоном и чем-то сладким — изоляцией проводов, которая плавилась при коротком замыкании. Тишина стояла такая, что слышно было, как колотится кровь в висках.
Первым открыл глаза Шэн. Он лежал на боку, прижавшись щекой к холодному полу. Пол был рифлёным, алюминиевым, и щека онемела. Он пошевелил пальцами. Руки слушались. Ноги — нет. Он подождал минуту, потом ещё минуту. Ноги стали покалывать. Хороший знак.
— Кто-нибудь жив? — спросил он.
Голос прозвучал глухо. Воздух был тяжёлым. Слишком много углекислоты. Он знал этот вкус по тренировкам в барокамере. Когда СО₂ поднимается выше нормы, сначала начинает болеть голова, потом темнеет в глазах, потом человек засыпает и не просыпается.
— Я жива, — ответил женский голос справа. — Но я не вижу тебя. И не могу поднять руку.
— Анна?
— Да. Кажется, у меня сломана ключица. Или плечо. Больно дышать.
Шэн осторожно приподнялся. Голова закружилась. Он упёрся ладонью в пол и просидел так несколько секунд, пока мир не перестал вращаться. В полной темноте не было разницы — закрыты глаза или открыты. Он нащупал на поясе аварийный фонарь. Маленький цилиндр, который всегда был пристёгнут к скафандру. Скафандр был на нём. Это хорошо. Плохо было то, что шлем он снял — наверное, когда они уже вошли в базу. Или когда база развалилась на части.
Он нажал кнопку.
Свет ударил жёстко, бело и беспощадно. Шэн зажмурился, потом открыл глаза. Отсек был разрушен. Потолок накренился, одна стена отсутствовала — вместо неё зияла рваная дыра, затянутая мутной марсианской пылью, которая ещё не осела. Пыль висела в воздухе мелкой красной взвесью. Дышать ею было нельзя. Лёгкие наполнялись песком.
— Шлемы наденьте, — сказал он тихо. — В воздухе пыль. Она кварцевая. Она режет лёгкие изнутри.
Анна лежала в трёх метрах от него. Её скафандр был цел, но шлем валялся отдельно — откатился к стене. Она смотрела на него белыми от боли глазами. Лицо было в пыли, губы треснули. Она была хорошим инженером. Он знал её пять лет. Она никогда не плакала.
— Помоги мне, — сказала она. — Я не могу сесть.
Он подполз к ней. Плечо Анны действительно было сломано — левое плечо неестественно вывернуто, ключица приподнята, как крыло. Он осторожно взял её за правую руку и помог сесть. Она закусила губу, но не закричала. Это было по-хорошему.
— Где шлем?
— Там. У стены.
Он принёс шлем. Нашёл на скафандре Анны разъём, подключил систему жизнеобеспечения. Загорелся зелёный индикатор. Кислород пошёл. Она вдохнула полной грудью и закрыла глаза.
— Ещё кто-то есть, — сказала она. — Я слышала дыхание. Двое. Может, трое.
Шэн поднял фонарь и повёл лучом.
База «Терра-Нова» была рассчитана на восемь человек. Восемь контейнеров, соединённых герметичными тоннелями. Теперь вместо контейнеров была груда искорежённого металла, перемешанного с марсианским реголитом. Солнечные панели разлетелись в щепки. Отражатель связи — тарелка диаметром двенадцать метров — лежала на боку, врезавшись в склон кратера. Антенна сломана. Это он понял сразу.
Он увидел тело у дальней стены. Человек лежал ничком, лицом в пол. Скафандр был порван в нескольких местах — острый обломок композитной панели вошёл в спину и застрял там. Крови не было. В вакууме кровь ведёт себя не так. Но здесь был не вакуум — здесь была дыра, и воздух ушёл, а потом, возможно, пришёл обратно, когда что-то заклинило. Шэн не хотел думать об этом.
Он подошёл. Перевернул тело. Это был Мигель. Испанский геолог. Тридцать два года. Любил рассказывать анекдоты про НАСА и шутить, что русские всё делают изолентой. Теперь он не шутил. Глаза были открыты. В зрачках — красная пыль.
— Мигель мёртв, — сказал Шэн. Громко, чтобы слышали те, кто мог ещё дышать.
Никто не ответил.
Он пошёл дальше. Перешагнул через обломок стеллажа, на котором раньше лежали инструменты. Обогнул консоль управления, которая висела на проводах, как разбитое лицо. Нашёл второго. Тот сидел, прислонившись спиной к остаткам переборки. Шлем был на нём, визор треснул, но держался. Кислородная магистраль была перебита — шипел воздух, медленно, но верно выходя наружу.
Шэн опустился на колени. Вгляделся в треснувший визор.
— Кадзу?
Японец не отвечал. Глаза его были закрыты, но грудь двигалась. Он дышал. Значит, ещё не всё потеряно. Шэн нашёл место разрыва — тонкий пластиковый шланг, который можно было зажать пальцами. Зажал. Второй рукой потянулся к своему поясу, нащупал ремонтный набор. Изолента. Всё, как говорил Мигель. Он замотал шланг. Шипение прекратилось.
— Кадзу, ты меня слышишь?
Тот открыл глаза. Медленно. Сначала один, потом второй. Взгляд был осмысленным. Это было важно. Когда человек теряет сознание от гипоксии, он может проснуться дураком. Кадзу не проснулся дураком.
— Что случилось? — спросил он. Голос хрипел, но был спокоен. Кадзу был пилотом. Пилоты не паникуют. Это их работа.
— Солнечная вспышка, — сказал Шэн. — Не просчитали. Всплеск электромагнитного излучения. Всё, что не было экранировано, сгорело. Мы потеряли управление на входе. Удар был жёсткий.
— Модули?
— Два посадочных модуля. Я их ещё не видел. Но база разрушена. Мигель мёртв.
Кадзу закрыл глаза. Не для того, чтобы заплакать. Он пересчитывал что-то в голове. Шэн знал этот взгляд — так считают пилоты запасы топлива, кислорода и времени.
— Нас было шестеро, — сказал Кадзу. — Мигель — один. Кто ещё?
— Я, ты, Анна. Её я нашёл. Она жива. Сломана ключица, но в сознании.
— Ещё двое.
— Да. Чан и Стивенс. Я их не нашёл.
Кадзу попытался встать. Не получилось. Его левая нога была неестественно вывернута в колене — не сломана, но растянута так, что стоять было невозможно. Шэн помог ему сесть удобнее.
— Иди ищи их, — сказал Кадзу. — Я посижу здесь. Я никуда не денусь.
Шэн оставил ему фонарь. Взял запасной. Пошёл в темноту.
Разрушенная база напоминала кораблекрушение на дне океана. Всё было перекручено, перемешано, раздавлено. Герметичные переборки, которые должны были выдерживать полторы атмосферы, лежали на боку, как карточные домики. Пол, по которому он шёл, был когда-то потолком. Он узнал маркировку — зелёные полосы означали жилой модуль, синие — лабораторный. Теперь зелёное было вперемешку с синим.
Он нашёл Чана через десять минут.
Чан лежал под обломком солнечной панели. Панель была лёгкой — углепластик, всего несколько килограммов. Но упала она так, что придавила его за ноги. Чан не мог выбраться. Он не кричал. Он просто лежал и смотрел в потолок, которого больше не было.
— Шэн, — сказал он. Голос был ровным. — Ты жив.
— Жив. Ты?
— Ноги целы. Но я не могу вытащить их. Панель застряла.
Шэн поднял панель. Она была лёгкой, как и думал. Чан вытащил ноги. Ботинки были целы, скафандр не порван. Чан медленно поднялся. Он был геологом, как Мигель, но более живучим. Мигель любил шутить. Чан любил молчать. Теперь Мигель не будет шутить.
— Где Стивенс? — спросил Чан.
— Не знаю. Ищем.
— Стивенс была в командном отсеке. Когда всё начало рушиться, она пыталась включить аварийный маяк.
— Бесполезно. Солнечная вспышка сожгла передатчики. Маяк не работает. Вся связь не работает.
Чан кивнул. Он не спрашивал, как они будут возвращаться на Землю. Он понимал, что задавать такие вопросы сейчас — значит, тратить кислород на то, что не имеет ответа.
Они нашли Стивенс последней.
Она была в тамбуре. Герметичный шлюз, который соединял базу с поверхностью, был разрушен наполовину. Внешняя дверь отсутствовала. Внутренняя была заклинена. Стивенс застряла между ними — в пространстве, которое было размером с гроб. Она стояла, прижавшись спиной к стене. Скафандр её был цел. Шлем тоже. Но на визоре была трещина — длинная, тонкая, как волос. Через неё выходил воздух.
Она была в сознании. И она молилась.