Максим Козлов – Контракт с Тьмой (страница 8)

— Ты готов? — спросила она.

Он обернулся. Она стояла в его одежде. Рубашка была ей велика. Она висела на ней, как на вешалке. Но она была одета. Она была готова.

— Давай, — сказал он. — Задняя дверь. Там тебя будет ждать человек в сером плаще. Он скажет: «Сорок два дня». Ты ответишь: «Сорок три». Он отведет тебя в безопасное место.

Она кивнула. Она подошла к шкафу у двери. На пороге она остановилась. Она обернулась.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Неважно, — сказал он.

— Важно, — сказала она. — Если ты умрешь… я хочу знать имя того, кто умер вместо меня.

— Я не умру, — сказал он. — Я сказал.

Она смотрела на него. В глазах ее были слезы. Она не плакала. Слезы просто стояли в глазах, делая их еще более голубыми. Как небо после дождя.

— Астарион, — сказал он. — Меня зовут Астарион.

Она кивнула. Она улыбнулась. Улыбка была светлая. Светлая, как ее волосы. Светлая, как платье, которое он надевал.

— Я буду молиться за тебя, Астарион, — сказала она.

— Не надо, — сказал он. — Боги не слушают. Им все равно.

Она ничего не сказала. Она открыла дверь и зашла. Дверь закрылась.

Астарион остался один.

Он стоял в комнате Избранной. На полу лежало его платье. Он поднял его. Оно было мокрым от пота, мятым, но это было неважно. Он надел его снова. Быстро. Ловко. Как надевают доспех перед боем. Он застегнул пуговицы. Затянул пояс. Надел фату.

Мир снова стал белым.

Он посмотрел в окно. Толпа ждала. Герцог ждал. Священники ждали. Все ждали. Ждали его.

Он взял камень. Камень пульсировал. Сильнее, чем когда-либо. Он чувствовал его тепло через ткань платья. Он чувствовал его биение. Оно сливалось с биением его сердца. Оно становилось им.

Он подошел к двери. Он открыл ее. Стражники все еще стояли. Они смотрели на него. Теперь они видели Избранную. В белом платье. С закрытым лицом. Они не знали, что под фатой — мужчина. Они не знали, что настоящая Избранная еще там. Они не знали ничего. Они знали только свой долг. Стоять. Молчать. Смотреть.

— Я готова, — сказал Астарион. Голос его был тихим. Тихим, как шепот. Тихим, как смерть.

Стражники кивнули. Они пошли вперед. Он пошел за ними.

Коридор был длинным. Стены были белыми. Портреты смотрели на него. Герцоги Альбани. Тысяча лет. Сто девушек. Сто белых платьев. Сто смертей. Он шел по этому коридору, и ему казалось, что он идет по реке времени. По реке крови. По реке слез.

Они спустились по лестнице. Лестница была широкой, парадной. По обеим сторонам стояли слуги. Они кланялись. Они не смотрели на Избранную. Они боялись смотреть. Они боялись увидеть ее лицо. Увидеть ее страх. Увидеть то, что они сами чувствовали.

Он вышел на площадь.

Свет ударил в глаза. Даже сквозь фату. Серый, тяжелый свет. Небо было низким. Тучи висели прямо над головами. Дождь моросил. Мелкий, холодный дождь. Он падал на фату, на платье, на руки. Руки были белыми. Белыми, как платье. Белыми, как лицо мертвеца.

Толпа замерла. Все смотрели на него. Тысячи глаз. Тысячи лиц. Серые, бледные, испуганные. Они смотрели на Избранную. На ту, которая умрет ради них. Которая спасет их. Которая принесет им сто лет жизни.

Он шел к помосту. Медленно. Плавно. Как учила его старуха, которую нанял старик. Старуха когда-то была фрейлиной. Она знала, как ходят Избранные. Она учила его сорок дней. Учила, как держать спину. Как ставить ноги. Как опускать голову. Он делал все, как она учила. Он делал это хорошо. Он всегда делал все хорошо.

Он поднялся на помост. Герцог стоял рядом. Он смотрел на него. Глаза герцога были красными. Он плакал. Или делал вид, что плачет. Астарион не знал. Ему было все равно. Он смотрел на герцога и думал о том, что этот человек отдал свою дочь. Отдал, чтобы сохранить власть. Отдал, как отдавали его предки. Сто раз. Тысячу лет.

— Дочь моя, — сказал герцог. Голос его дрожал. — Ты спасаешь нас. Ты спасаешь всех. Ты — свет во тьме. Ты — надежда.

Астарион молчал. Он не мог говорить. Голос выдал бы его. Он просто стоял, опустив голову, и ждал.

Священник подошел к нему. Старый, с белой бородой, в тяжелых ризах. Он поднял руки к небу.

— Боги! — закричал он. — Примите нашу жертву! Примите Избранную! Даруйте нам мир! Даруйте нам жизнь! Даруйте нам еще сто лет!

Толпа повторяла за ним. Тысячи голосов. Тысячи молитв. Тысячи лиц, обращенных к небу. Небо молчало. Боги не отвечали. Боги никогда не отвечали.

Церемония была долгой. Молитвы. Песнопения. Цветы. Герцог говорил речь. Священники говорили речи. Вельможи говорили речи. Все говорили. Все плакали. Все смотрели на него. На Избранную. На ту, которая умрет.

Астарион стоял и ждал. Он ждал, когда все закончится. Когда его посадят в повозку. Когда повезут к Вратам. Когда он сможет действовать.

Наконец церемония закончилась. Двое стражников подошли к нему. Они взяли его под руки. Они повели его к повозке. Повозка была белой. Белой, как его платье. Белой, как цветы на могилах. Ее везли два белых коня. Коней украшали серебряные ленты и белые розы.

Он сел в повозку. Сиденье было жестким, деревянным. Обивки не было. Избранной не нужно удобство. Избранной нужно только доехать до Врат.

Стражники закрыли дверцу. Повозка тронулась.

Он смотрел сквозь фату на город. Город уходил назад. Улицы были пустыми. Люди стояли у окон. Они смотрели на повозку. Они не махали. Не кричали. Они просто смотрели. Смотрели, как увозят Избранную. Как увозят их надежду. Как увозят их страх.

Повозка ехала медленно. Коней не погоняли. У них было время. Дорога к Вратам занимала полдня. Полдня, чтобы проехать через город, через предместья, через Пустошь. Полдня, чтобы проститься с жизнью.

Астарион сидел в повозке. Он чувствовал камень на груди. Камень пульсировал. Быстро. Сильно. Он пульсировал в такт его сердцу. Или в такт чему-то другому. Чему-то, что ждало впереди.

Он думал о девушке. О Лиане. Она была в безопасности. Она шла сейчас по задворкам, в его одежде, к человеку в сером плаще. Она будет жить. Она будет жить, потому что он занял ее место. Потому что он решил идти к Вратам. Потому что он был тем, кто идет.

Он думал о камне. О Сердце Мира. О том, что ждет его в обители. О боге Смерти. О том, что старик сказал: «Он не чудовище». Он не верил. Он не мог верить. Он видел, что сделали боги. Видел сожженные деревни. Видел мертвую землю. Видел Осколков, которые бродили по Пустоши и убивали все живое. Боги были чудовищами. Все. Без исключения.

Повозка выехала за городские стены. Стены были высокими, старыми. На них стояли стражники. Они смотрели на повозку. Они отдавали честь. Они отдавали честь смерти. Они отдавали честь тому, что увозят от них.

Дорога пошла через поля. Поля были пустыми. Земля была серой. Ничего не росло. Ничего не жило. Это была граница. Граница между миром людей и Пустошью. Граница, за которой начиналось царство смерти.

Он ехал. Час. Два. Три. Дорога становилась хуже. Колеса увязали в песке. Коням было тяжело. Они шли медленно, с опущенными головами. Они чувствовали, куда идут. Они чувствовали смерть.

На четвертом часу он увидел своих людей. Они стояли у дороги. Карс впереди. За ним — остальные. Десять человек. Десять наемников. Они были в парадной форме. Они смотрели на повозку. Они знали, что в повозке он. Они ждали его знака.

Повозка поравнялась с ними. Карс вышел на дорогу. Стражники, сопровождавшие повозку, остановились. Они смотрели на наемников. Их было десять. Стражников было двадцать. Но стражники были городские. Они не умели драться. Они умели только стоять и смотреть.

— Дальше мы пойдем с вами, — сказал Карс. — Приказ герцога.

Стражники переглянулись. Старший — седой, с нашивками капитана — подошел к Карсу.

— У меня нет такого приказа, — сказал он.

— Он придет, — сказал Карс. — А пока — мы идем. Это дорога через Пустошь. Вы знаете, что там бывает. Вам нужна охрана.

Капитан посмотрел на повозку. Потом на Карса. Потом на остальных наемников. У них были лица людей, которые умеют убивать. У стражников были лица людей, которые умеют только стоять.

— Хорошо, — сказал капитан. — Идите. Но держитесь позади.

Карс кивнул. Он посмотрел на повозку. Он посмотрел на Астариона сквозь фату. В глазах его было что-то. Что-то, что Астарион не мог разобрать. Страх. Уважение. Прощание.

Повозка тронулась дальше. Наемники шли сзади. Они шли молча. Они знали, что будет. Они знали, что в конце дороги — Врата. И что их командир войдет в них. Один. Без них.

Дорога шла через Пустошь. Земля была мертвой. Черной. Кое-где торчали обгоревшие деревья. Их ветви тянулись к небу, как руки утопающих. Ветер дул с востока. Он был холодным. Он пах пеплом. Он пах смертью.

Астарион сидел в повозке. Он смотрел на Пустошь. Он вырос здесь. Он знал каждую трещину в земле. Каждый камень. Каждый холмик, под которым лежали кости тех, кто не смог выжить. Он выжил. Он выжил, потому что научился быть сильным. Потому что научился не чувствовать. Потому что научился ненавидеть.

Он ехал. Час. Два. Пустошь тянулась бесконечно. Серое небо сливалось с серой землей. Мир был серым. Мир был мертвым. И в конце этого мира были Врата.

Он увидел их издалека. Две черные створки, вделанные в скалу. Они были огромными. Высотой с городскую стену. Они были гладкими, как стекло. На них не было узоров. Не было ручек. Только черный камень, который не отражал света. Который впитывал его, как смерть впитывает жизнь.