Максим Козлов – Контракт с Тьмой (страница 7)

Он вышел.

Задняя дверь вела в переулок. Переулок был узким, грязным, с лужами, в которых отражалось серое небо. Здесь никого не было. Все сидели по домам. Все ждали. Ждали, когда повозка проедет по главной улице. Ждали, когда церемония закончится. Ждали, когда можно будет выдохнуть. Ждали, когда следующие сто лет можно будет жить спокойно.

Он пошел по переулку. Платье было длинным. Оно мешало идти. Он подобрал подол одной рукой. Это было неправильно. Избранная не подбирает подол. Избранная идет медленно, плавно, как по воде. Она не спешит. Она знает, что ее ждут. Знает, что никуда не деться.

Он шел быстро. Он не был Избранной. Он был наемником. Наемник не ждет. Наемник идет. Он шел к площади, но не по главной улице, а по задворкам. Он знал эти задворки. Он изучил их за сорок два дня. Каждый проход. Каждый тупик. Каждую дверь. Он знал, где можно пройти, а где нельзя. Где можно спрятаться, а где лучше не появляться.

Он шел и считал шаги. Триста до конца переулка. Потом поворот налево. Еще двести. Потом через арку. Еще сто пятьдесят.

На полпути он услышал шум. Гул толпы. Он доносился с площади. Там уже собрались люди. Там уже началась церемония. Священники читали молитвы. Вельможи стояли с каменными лицами. Стража замерла по стойке смирно. А Избранная… Избранная еще была в своих покоях. Она ждала. Ждала, когда за ней придут.

Он ускорил шаг. Ему нужно было успеть. Успеть до того, как слуги герцога войдут в ее комнату. Успеть до того, как они увидят, что она на месте. Успеть заменить ее.

План был простым. Он знал его наизусть, как карту обители. Сегодня утром, когда все будут готовиться к церемонии, он войдет в покои герцога. Он знал, где находится комната Избранной. Он изучил дворец за последнюю неделю. Каждый коридор. Каждую лестницу. Каждого стражника. Он знал, когда сменяется караул. Знал, где делают обход. Знал, где можно пройти, а где нельзя.

Он вошел во дворец через боковой вход. Вход был открыт. Он всегда был открыт — для слуг. Сегодня слуги были заняты. Они готовили церемонию. Они носили цветы, расставляли стулья, развешивали флаги. Никто не смотрел на высокую фигуру в белом. Никто не спрашивал, кто она. Все думали, что это одна из фрейлин. Одна из тех, кто готовит Избранную к выходу.

Он прошел по коридору. Коридор был длинным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. На стенах висели портреты. Портреты герцогов Альбани. Они смотрели на него с полотен. Лица у них были надменные, жестокие. Они правили этим герцогством тысячу лет. Они отдавали своих дочерей богу Смерти. Каждые сто лет. Как скот на бойню.

Он поднялся по лестнице. Лестница была каменной, с широкими ступенями. Он поднимался медленно, стараясь не шуметь. Платье шуршало. Этот шум казался ему оглушительным. Он казался ему криком. Но вокруг никого не было. Все были на площади. Все ждали.

Он дошел до третьего этажа. Здесь были покои герцога. И покои его дочери. Он знал, где они. Он знал, что комната Избранной — в конце коридора. Что перед ее дверью стоят два стражника. Что они сменяются каждые два часа. Что смена была пятнадцать минут назад.

Он подошел к двери. Стражники стояли. Двое. Молодые, с бледными лицами. Они смотрели на него. Они видели фигуру в белом, с закрытым лицом. Они видели платье Избранной. Но они знали, что Избранная внутри. Они не могли знать, что это не она.

— Я пришла помочь госпоже, — сказал Астарион. Голос его был тихим, почти шепотом. Он старался говорить выше. Старался, чтобы голос не был таким низким. Это было трудно. Это было больно.

Стражники переглянулись. Они не знали, что делать. Один из них — тот, что слева, с рыжими усами, — сказал:

— Нам не говорили.

— Это личное распоряжение герцога, — сказал Астарион. Он говорил тихо, но твердо. Он говорил так, как говорят люди, привыкшие приказывать. — Госпожа не хочет готовиться одна. Она просила меня подготовить ее.

Стражники снова переглянулись. Рыжий пожал плечами. Он открыл дверь.

— Входите, — сказал он.

Астарион вошел.

Комната была большой. Светлой. С высокими окнами, выходящими на площадь. Из окон был виден помост, толпа, священники в белых одеждах. Толпа была серой, как небо. Священники — белыми, как его платье. А в центре, на помосте, стоял герцог Альбани. Он был высоким, седым, с лицом, которое ничего не выражало. Он смотрел на окна. Смотрел на комнату своей дочери. Ждал.

В комнате была она.

Девушка с портрета. Светлые волосы. Глаза голубые. Она сидела на кровати, в такой же белой рубашке, как та, что была на нем. Рубашка была тонкой, почти прозрачной. Она была босиком. Ее платье висело на спинке стула. Такое же белое, как его. С такой же фатой.

Она смотрела на него. Она не кричала. Не звала на помощь. Она просто смотрела. Глаза у нее были большие, голубые, как небо над Пустошью. В них был страх. Но не тот страх, который парализует. Тот страх, который заставляет смотреть. Который заставляет видеть.

— Кто вы? — спросила она. Голос у нее был тихий, но спокойный. Спокойнее, чем он ожидал.

Астарион закрыл дверь. Он снял фату. Он смотрел на нее. Она была маленькой. Худой. Ей было девятнадцать. Но она выглядела на шестнадцать. Она была ребенком. Ребенком, которого везут на смерть.

— Я тот, кто займет твое место, — сказал он.

Она не поняла. Он видел это. Она смотрела на его лицо. На его щетину. На его широкие плечи. На его руки — большие, грубые, со шрамами. Она смотрела и не понимала, как этот человек может занять ее место. Как этот мужчина в женском платье может стать Избранной.

— Я пойду к Вратам вместо тебя, — сказал он. — Ты спрячешься и будешь сидеть тихо. Ты никому не скажешь. Ты будешь молчать.

— Почему? — спросила она. В ее голосе не было страха. Был вопрос. Простой, человеческий вопрос. Почему? Почему незнакомый человек хочет умереть вместо нее?

— Потому что я не собираюсь умирать, — сказал Астарион. — Я иду туда не для того, чтобы умереть. Я иду туда, чтобы украсть то, что принадлежит людям. А ты будешь жить. Ты спрячешься здесь. После того как я уйду, ты наденешь мою одежду и выйдешь через заднюю дверь. Там тебя будет ждать человек. Он отведет тебя в безопасное место.

Она смотрела на него. Долго. Потом она сказала:

— Ты лжешь.

— Я не лгу, — сказал он.

— Ты лжешь, — повторила она. — Никто не идет к Вратам, чтобы вернуться. Никто не возвращался. Никогда.

— Я вернусь, — сказал Астарион. Он сказал это так, как говорят о том, что уже решено. Что не обсуждается. Что будет, потому что иначе нельзя.

Она покачала головой. Она встала. Она была босиком, в тонкой рубашке, и в этом была ее сила. В том, что она стояла перед ним, перед наемником, убийцей, человеком, который прошел через Пустошь, и не боялась. Или боялась, но не показывала.

— Я не могу позволить тебе это сделать, — сказала она. — Это мой долг. Мой Контракт. Я Избранная. Я должна идти.

— Твой долг — жить, — сказал Астарион. — Контракт — это сделка. Сделка, которую люди заключили с богами. Но боги не держат свое слово. Они никогда не держали. Они взяли все, что могли, и отдали взамен только страх. Я иду туда, чтобы разорвать эту сделку. Раз и навсегда.

Она смотрела на него. Глаза ее были голубыми, чистыми. В них не было страха. Только печаль. Глубокая, старая печаль. Печаль тех, кто родился, чтобы умереть. Печаль тех, кто знает, что выхода нет.

— Ты не вернешься, — сказала она.

— Вернусь, — сказал он.

Он подошел к стулу. Он взял ее платье. Он положил его на кровать. Потом он начал снимать свое. Платье было тяжелым, мокрым от пота. Он снял его и бросил на пол. Остался в одной рубашке, с кинжалом на руке.

— Надевай, — сказал он, указывая на ее платье. — И прячься. У тебя мало времени.

Она не двигалась. Она смотрела на него. Смотрела на его руки. На шрамы. На кинжал. На камень, который висел у него на груди. Камень пульсировал красным. Он пульсировал в такт его сердцу. Или в такт ее.

— Что это? — спросила она.

— Ключ, — сказал он. — Ключ к Вратам. Он откроет их для меня. Для тебя он не откроется. Ты просто пройдешь мимо. Ты уйдешь. И будешь жить.

Она покачала головой. Она подошла к нему. Близко. Так близко, что он чувствовал ее запах. Запах цветов. Запах молодости. Запах смерти, который уже был на ней, как его камень — на нем.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Если я не пойду… если Врата не откроются… он придет. Бог Смерти. Он придет сам. И тогда не будет Контракта. Не будет ста лет мира. Будет только смерть. Смерть для всех.

Астарион смотрел на нее. Он знал это. Он знал, что если Врата не откроются в назначенный час, бог Смерти выйдет сам. И тогда никто не будет в безопасности. Никто. Но он также знал, что Врата откроются. Камень откроет их. Неважно, кто войдет. Важно, что Врата откроются. А он войдет. И сделает то, что должен.

— Врата откроются, — сказал он. — Я войду. Контракт будет соблюден. А ты будешь жить.

— Но ты…

— Я сделаю то, что должен, — повторил он. — А ты сделай то, что должна. Живи. Это единственное, что мы можем сделать. Жить. И бороться. Каждый по-своему.

Она смотрела на него. Долго. Потом она кивнула. Медленно. Как кивают, когда принимают то, что нельзя изменить. Как кивают, когда прощаются.

Она начала одеваться.

Он отвернулся. Он смотрел в окно. На площади было много людей. Больше, чем он думал. Толпа выросла. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и все смотрели на помост. Герцог стоял на помосте. Рядом с ним — священники. За ними — Белая гвардия. Все ждали. Ждали, когда появится Избранная.