Максим Козлов – Контракт с Тьмой (страница 6)

— Сегодня, — сказал он.

— Сегодня, — ответил Карс.

Они не сказали больше ничего.

Ничего не нужно было говорить.

Все слова были сказаны давно.

В других кострах.

В других ночах.

В других жизнях.

Сейчас было время действовать.

Сейчас было время идти.

К Вратам.

К Тьме.

К свободе.

Или к смерти.

Астарион поднял руку.

Люди встали.

Они взяли оружие.

Они посмотрели на него.

— Вперед, — сказал он.

И они пошли.

В последний день.

К последней битве.

К последней надежде.

К Контракту с Тьмой.

Глава 2. Белое платье

Город проснулся серым.

Небо над Альдмером было тяжелым, как свинец. Оно висело низко, давило на шпили соборов и черепичные крыши, превращая утро в сумерки. Так бывает перед грозой, но гроза не пришла. Гроза была в другом месте. Она ждала у Врат.

Астарион стоял у окна в комнате, которую снял для него старик. Комната была маленькой, с низким потолком и одним окном, выходившим на задворки. Здесь пахло плесенью и сушеными травами. Пахло так, как пахнет в домах, где живут люди, привыкшие ждать. Ждать смерти. Ждать Контракта. Ждать того, что нельзя изменить.

Он смотрел на улицу. Улица была пустой. Люди сидели по домам. Они всегда сидели по домам в день Контракта. День Контракта был праздником и трауром одновременно. Праздником, потому что сто лет безопасности начинались сегодня. Трауром, потому что цена за эту безопасность была слишком высока. Люди не выходили на улицы. Они не хотели видеть повозку. Не хотели видеть Избранную. Не хотели смотреть в глаза девочке, которую везут на смерть.

На площади собиралась толпа. Но это была не обычная толпа. Это были те, кто должен был присутствовать. Священники. Вельможи. Стражники. Те, у кого не было выбора. Те, чьи лица были каменными, как статуи. Они стояли на площади, и дождь моросил над ними, делая их мундиры темными, а лица — серыми.

Астарион отвернулся от окна.

На кровати лежало платье. Белое, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно было разложено аккуратно, как тело на столе для бальзамирования. Рядом — фата. Тонкая, почти прозрачная, с вышитыми серебряными нитями цветами. Цветы были лилиями. Лилии — цветы смерти. Их сажали на могилах, чтобы душа умершего могла найти дорогу к небу. Или к богам. Или в никуда.

Он смотрел на платье. Оно было слишком маленьким. Женским. Белым. Белый цвет был цветом Избранных. Цветом чистоты. Цветом жертвы.

Он подошел к столу. На столе стояла миска с водой. Вода была холодной. Он снял рубашку. На теле его были шрамы. Много шрамов. Старые, белые, как это платье. Новые, красные, еще не зажившие до конца. Он смотрел на них в зеркало. Зеркало было мутным, старым, оно искажало отражение, делало его чужим. Он был чужим для себя. Всегда. С того дня, когда сгорел дом.

Он умылся. Холодная вода обожгла лицо. Он не брился уже три дня. Щетина была жесткой, черной. Он смотрел на себя в зеркало. Он видел глаза. Серые, холодные, как небо над городом. Глаза человека, который убивал. Много раз. Глаза человека, который перестал спрашивать себя, правильно это или нет. Он просто делал. Делал то, что нужно. Что нужно для выживания. Что нужно для цели.

Сегодня цель была близко. Ближе, чем когда-либо.

Он начал одеваться.

Сначала нижняя рубашка. Тонкая, шелковая, взятая у старика. Она была слишком узкой в плечах. Он чувствовал, как ткань трещит по швам. Но это было неважно. Важно было то, что под ней — кинжал. Маленький, тонкий, из той же стали, что и его меч. Он примотал его к предплечью узкой полоской кожи. Кинжал был последним оружием. Тем, которое остается, когда все остальное потеряно.

Потом платье. Он надевал его медленно, как надевают доспех. Сначала руки. Ткань скользила по коже, холодная, гладкая. Потом через голову. Платье было тяжелым. Не весом — тяжестью. Оно пахло лавандой. Этим запахом пропитывали одежду мертвых, чтобы скрыть запах разложения. Или одежду живых, которые скоро станут мертвыми.

Он застегнул пуговицы. Пуговицы были перламутровые, с вырезанными на них крестами. Кресты были символом веры. Веры в то, что боги справедливы. Что жертва оправдана. Что смерть Избранной спасает миллионы. Он смотрел на эти кресты и думал о том, сколько девушек умерало каждые сто лет. Сто. Десять тысяч лет Контракта. Сто девушек. Сто жизней. Сто белых платьев.

Он затянул пояс. Пояс был узкий, кожаный, с серебряной пряжкой. Он затянул его туго, чтобы подчеркнуть талию. Талия была мужской. Он знал это. Он знал, что издалека, под фатой, это не будет заметно. Но если кто-то подойдет близко… Он надеялся, что никто не подойдет. В день Контракта никто не подходит близко к Избранной. Избранная — священна. К ней нельзя прикасаться. К ней нельзя приближаться. Она принадлежит богу.

Он сел на кровать. Осталось надеть фату. Он взял ее в руки. Фата была легкой, почти невесомой. Сквозь нее можно было видеть, но лица не было видно. Это было частью ритуала. Избранная должна идти к Вратам с закрытым лицом. Чтобы никто не видел ее слез. Чтобы никто не видел ее страха.

Он смотрел на фату. Он думал о той, кто должна была надеть ее сегодня. О девушке с портрета. Светлые волосы. Глаза голубые. Улыбка светлая. Сейчас она сидела в своих покоях. Она ждала. Она ждала, когда за ней придут. Когда ее выведут на площадь. Когда посадят в повозку. Когда повезут к Вратам.

Она знала, что ждет ее там. Все знали. Никто не говорил об этом вслух, но все знали. Бог Смерти забирает Избранную. Он делает с ней то, что хочет. Никто не знает, что именно. Никто не вернулся, чтобы рассказать. Но все знали, что это страшно. Страшнее, чем смерть. Страшнее, чем пытки. Страшнее, чем все, что могут придумать люди.

Астарион надел фату.

Мир стал белым. Белым и расплывчатым, как воспоминания. Он видел очертания предметов, но не детали. Видел свет из окна, но не мог разобрать, что за ним. Он был отделен от мира тонкой тканью. Как мертвый отделен от живых. Как Избранная отделена от людей.

Он встал. Он посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрела фигура в белом. Высокая, худощавая, с широкими плечами, которые не могло скрыть даже это платье. Лица не было видно. Только белая вуаль. Только темный силуэт за ней.

Он был готов.

В дверь постучали. Три раза. Коротко. Это был Карс.

— Входи, — сказал Астарион. Голос его был низким. Слишком низким для женщины. Он знал это. Но он не мог изменить свой голос. Он мог только говорить тихо. Шепотом. Так, чтобы никто не расслышал.

Дверь открылась. Карс вошел. Он был в парадной форме — черный мундир, серебряные нашивки, высокие сапоги. Он выглядел как настоящий стражник. Как телохранитель. Как тот, кто должен охранять Избранную по дороге к Вратам.

Он посмотрел на Астариона. Его лицо не изменилось. Вообще. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза. Глаза стали темнее. Он смотрел на командира в белом платье, и в глазах его было что-то. Что-то, чего Астарион не мог разобрать. Страх. Уважение. Жалость. Все вместе. Или ничего.

— Пора, — сказал Карс.

— Идем, — сказал Астарион.

Он подошел к столу. На столе лежал камень. Камень был черный, с красными прожилками. Сейчас прожилки пульсировали быстро, часто, как сердце кролика, который чует лису. Он взял камень. Камень был горячим. Горячее, чем когда-либо. Он спрятал его в складках платья. Камень лег на грудь, прямо у сердца. Он пульсировал в такт сердцу. Или сердце билось в такт камню.

— Твои люди на месте? — спросил он.

— У западных ворот. Ждут.

— Они знают?

— Нет. Только я.

— Хорошо. Иди. Я выйду через заднюю дверь. Встретимся у Врат.

Карс кивнул. Он повернулся, чтобы уйти. На пороге он остановился. Не оборачиваясь, он сказал:

— Если ты не выйдешь… я пойду за тобой.

— Нет, — сказал Астарион. — Ты будешь ждать. Я сказал.

Карс молчал. Потом он вышел. Дверь закрылась.

Астарион остался один. Он стоял посреди комнаты, в белом платье, с камнем на груди, с кинжалом на руке. Он был готов. Или нет. Но выбора не было.