Максим Козлов – Говорящие стены (страница 5)

Томас едва заметно кивнул. Сам не зная зачем. Просто рефлекс. Просто обещание, данное мертвецу.

Маркус улыбнулся. Улыбка была едва заметной, уголками губ. Потом он отвернулся и сам положил голову на плаху. Палач поднял топор. Солнце выглянуло из-за туч, блеснуло на стали.

Удар.

Толпа ахнула. Где-то заплакал ребенок. Торговец пирожками громко расхваливал свой товар. Кровь текла по деревянному желобу в специальную чашу — потом ее выльют в реку, чтобы даже прах не остался на этой земле. Имя Маркуса уже стирали из реестров. К вечеру ни одна Стена в городе не вспомнит, кто это такой. Его никогда не было.

Томас стоял, пока толпа не начала расходиться. Казнь свершилась. Справедливость восторжествовала. Пирожки были проданы. Город жил своей жизнью, и этой жизни не было дела до мертвого старика и его сожженной книги.

Томас пошел прочь. Ноги сами несли его куда-то, он не разбирал дороги. В голове был туман. Звуки города — крики торговцев, стук колес, пение Стен — сливались в один монотонный гул. Он дошел до Рыночной Стены — той самой, под которую вырос, которая рассказывала ему сказки на ночь. Она говорила сейчас. «Великая Победа при Сломанном Мосту... героизм наших солдат... мудрость Короля...».

Ложь. Все это была ложь.

Томас прижался лбом к холодному камню. Он чувствовал вибрацию магии, проходящую через его череп. Стена пела, и он ненавидел эту песню. Ненавидел каждую ноту, каждое слово, каждый кирпич.

— Я отомщу, — прошептал он камню. — Я восстановлю правду. Я сделаю то, что не успел учитель. Я стану голосом, который вы не сможете заглушить. Я клянусь.

Стена пела. Ей было все равно. Камни не слышат клятв. Камни слышат только приказы Корректоров.

К вечеру Томас вернулся в Башню Заката. Здесь уже побывала Стража. Комната была перевернута вверх дном, книги разбросаны по полу, конторка красного дерева взломана, гобелен сорван и изрезан в клочья. Тайник был пуст. Пепел из камина рассыпан по полу, затоптан сапогами. Ничего не осталось.

Кроме запаха. Запах сырости и свечного воска, запах старика, запах двадцатилетнего труда. Томас сел на пол, прямо в лужу воды из опрокинутого кувшина, и закрыл глаза.

Нужно было начинать. С чистого листа. Маркус умер, и теперь он, Томас, был единственным хранителем того, что узнал за эту ночь. Единственным, если не считать Крыса. Но Крыс был пассивным хранителем, сторожем на кладбище. А Томас должен был стать летописцем. Новым Маркусом.

Он нашел в груде мусора уцелевшее перо. Потом обрывок пергамента. Потом баночку с остатками чернил на дне. Сел за перевернутый стол и начал писать. Рука дрожала, буквы выходили кривыми, как пьяные муравьи.

«Меня зовут Томас. Я ученик летописца Маркуса, казненного за правду. Я предал его. Я сжег его книгу. Я донес на него Страже. Я сделал это, потому что верил Стенам. Теперь я знаю, что Стены лгут. Я пишу это, чтобы помнить. Чтобы, когда меня тоже сотрут, хоть что-то осталось. Правда в том, что...»

Он остановился. За стеной, в главном зале, снова запели Стены. Новый текст. Свежий. «Сегодня, в день Торжества Справедливости, был уничтожен опасный еретик, пытавшийся отравить умы ложью. Королевство очистилось от скверны. Народ ликует».

Томас закрыл уши руками и продолжал писать.

Первый круг

Прошла неделя после казни. Город забыл Маркуса быстрее, чем Томас мог себе представить. Имя старика стерли из реестров, из памяти Стен, из разговоров. На третий день трактирщик, у которого Маркус двадцать лет покупал хлеб и сыр, уже не мог вспомнить, кто это такой. На пятый день дети, игравшие у Башни Заката, придумали новую игру — кидать камни в окна заброшенного здания, где раньше жил «никто». На седьмой день Томас понял, что тоска по учителю превращается во что-то другое. В гнев. В холодную, расчетливую ярость, которая не мешала дышать, но меняла состав крови.

Он продолжал ходить в Архив. Каждую ночь. Крыс встречал его без удивления, как будто ждал. Как будто знал, что мальчишка вернется, как возвращается собака к месту, где ее пнули. Старый архивариус открывал потайную комнату, зажигал лампу и уходил, оставляя Томаса наедине с документами. Иногда он приносил еду — черствый хлеб и разбавленное вино. Иногда просто сидел в углу, курил свою вонючую трубку и молчал. Его присутствие не раздражало. Оно стало привычным, как скрип половиц.

Томас читал запоем, проглатывая информацию, как голодный проглатывает похлебку. Он изучал протоколы допросов, дневники, бухгалтерские книги, карты, чертежи. Он искал систему. Потому что если есть система, есть способ ее сломать. Если есть закономерность, есть способ предсказать следующий удар.

Закономерность нашлась быстрее, чем он думал.

Переписывание истории происходило не хаотично. Это был ритм. Раз в десять лет, в год Юбилея Династии, Королевский Корректор объявлял о «Великом Уточнении Хроник». Стены на месяц погружались в молчание. В это время в Башню Коррекции свозили архивы, старые записи, свидетельства. Что-то жгли. Что-то переписывали. Через месяц Стены начинали петь заново, и их голос звучал чище, увереннее, правильнее. Исчезали неудобные даты. Появлялись новые герои. Старые герои становились врагами. Враги становились союзниками. Союзники исчезали бесследно.

Томас составил таблицу. Десять циклов. Сто лет. Он выписал ключевые события каждого десятилетия — официальную версию из Стен и реальную, восстановленную по уцелевшим документам. Разница была чудовищной. Войны, которых не было. Победы, которых не случалось. Голод, превращенный в изобилие. Предательства, переписанные в подвиги. Казни невинных, объявленные торжеством закона.

Он смотрел на эту таблицу, разложенную на пыльном столе в подвале Архива, и чувствовал, как внутри что-то затвердевает. Не надежда. Не вера. Скорее, ледяное спокойствие обреченного, который знает дату своей смерти.

— Ты собираешься это опубликовать? — спросил Крыс, заглядывая через плечо. — Или просто любуешься? Красиво получилось, да. Аккуратненько. Как расписание поездов, которых нет.

— Я не знаю, — честно ответил Томас. — Я не знаю, что с этим делать. Если я покажу это кому-то, меня убьют. Если я спрячу это здесь, это будет еще одна папка в коллекции забытых вещей. Бесполезная.

— Не совсем, — Крыс почесал небритый подбородок. — Есть люди, которым это интересно. Не здесь. В городе таких мало, почти нет. Но есть другие города. Другие королевства. За горами. Там нет Говорящих Стен. Там до сих пор верят бумаге.

Томас поднял голову.

— Вы предлагаете переправить это за границу?

— Я ничего не предлагаю, — быстро сказал Крыс. — Я просто констатирую факт. Теоретически, если бы существовал способ вывезти документы, их можно было бы опубликовать там. Но это теория. На практике граница на замке. Переписка проверяется. Гонцов досматривают. Плюс языковой барьер. Плюс таможня. Плюс ищейки Службы Памяти, которые пасут любого, кто слишком часто смотрит на север.

— Но вы сказали...

— Я сказал «теоретически», — отрезал Крыс. — А практически — забудь. Сиди тихо. Читай. Запоминай. Может быть, когда-нибудь. Может быть, через десять лет. Может быть, никогда. Правда не обязана быть опубликованной, чтобы быть правдой. Она просто есть. Как камень в почке. Ты про нее знаешь, и этого достаточно.

Томас покачал головой.

— Недостаточно. Мой учитель умер не для того, чтобы его правда лежала в подвале и кормила моль. Он хотел, чтобы люди знали. Чтобы они перестали верить Стенам. Чтобы они начали думать.

— Чтобы они начали думать, им нужны мозги, — проворчал Крыс. — А большинство мозгов не имеют. И не хотят иметь. Им удобнее слушать пение и кивать. Ты сам был таким неделю назад, забыл?

Томас замолчал. Крыс был прав, и это было самое противное.

Он вышел из Архива под утро, когда город еще спал. Улицы были пусты, только стражники на углах переминались с ноги на ногу, да бездомные собаки рылись в мусорных кучах. Томас брел по мостовой, глядя под ноги, и вдруг услышал крик. Вернее, не крик — сдавленный стон, полный боли и ужаса.

Он замер. Крик доносился из переулка, что вел к Кварталу Ткачей. Томас знал это место. Там жили ремесленники — бедные, но гордые, те, кто еще помнил старые цеховые традиции. Кричала женщина.

Томас, не думая, рванул на звук. Он сам не понимал, зачем бежит. Может быть, потому что не смог спасти учителя, а теперь подсознание искало шанс искупить вину. Может быть, просто рефлекс. Может быть, глупость.

В переулке, у стены мастерской, трое стражников держали женщину. Она вырывалась, но силы были неравны. Один зажимал ей рот, двое других пытались надеть на голову мешок из грубой мешковины — такой же, какие надевают на приговоренных к Забвению.

— Что здесь происходит? — выкрикнул Томас, влетая в переулок.

Стражники обернулись. В предрассветных сумерках их лица казались серыми, неживыми. У одного на щеке был шрам, у второго — золотая серьга в ухе, у третьего — эмблема Корпуса Коррекции на груди. Элита. Не простые патрульные, а те, кто работает с памятью.

— Проходи мимо, парень, — бросил тот, что со шрамом. Голос у него был спокойный, даже скучающий. — Тут государственное дело. Не вмешивайся.

— Какое дело? — Томас не двигался с места. Сердце колотилось как бешеное. — Что она сделала?

— Не твое дело, — отрезал стражник с серьгой. — Исчезни, или поедешь с нами за компанию.