Максим Козлов – Говорящие стены (страница 6)

Томас посмотрел на женщину. Ей было лет сорок, одета в простое платье ткачихи, пальцы в мозолях от челнока. Лицо мокрое от слез, но глаза не безумные. Осмысленные. Полные ужаса, но осмысленные. Она смотрела на Томаса, и в этом взгляде была мольба. Не о спасении — она понимала, что спасти ее невозможно. О другом. О том, чтобы кто-то увидел. Чтобы хоть один человек стал свидетелем.

— Ее имя, — сказал Томас. — Скажите хотя бы имя.

Стражник со шрамом хмыкнул.

— Имя? У нее больше нет имени. Через час ее отвезут в Башню Забвения. К вечеру она выйдет оттуда чистой, как новорожденная. Без имени. Без прошлого. Без воспоминаний. Зачем тебе имя того, чего не существует?

— Затем, что я хочу помнить, — сказал Томас.

Стражники переглянулись. Тот, что с эмблемой Корректора, покачал головой.

— Ты странный, парень. Может, и правда забрать тебя? Заодно проверим, что у тебя в голове.

Томас попятился. Женщина вдруг дернулась, вырвала руку и сорвала мешок с головы. Она крикнула — хрипло, надрывно:

— Ленни! Меня зовут Ленни! Я ткала гобелены! Я ткала Сломанный Мост! Я помню, как он рухнул! Мой отец был там! Я не отрекусь! Слышишь? Я не...

Стражник ударил ее в живот. Женщина согнулась пополам, захлебнувшись криком. Мешок снова накинули на голову, затянули веревку у горла. Томас стоял как вкопанный. Ленни. Ткачиха. Гобелен Сломанного Моста. Это была она. Та самая Лидия, которую он видел в записях Маркуса? Нет, Маркус писал о Лидии, но Лидия была старше. Это была другая. Дочь? Ученица? Сестра по цеху? Неважно. Важно, что она — такая же. Живой свидетель. Живая память. И ее увозили стирать.

— Вали отсюда, — процедил Корректор. — Последнее предупреждение. Будешь стоять — поедешь с нами.

Томас отступил. Медленно, пятясь, не отводя глаз от женщины, которую уволакивали в темноту. Он запоминал. Ее лицо, ее голос, ее имя. Ленни. Ткачиха. Гобелен Сломанного Моста. Он повторял это про себя, как молитву.

Стражники скрылись за поворотом. Переулок опустел. Только разбитый кувшин валялся на мостовой, да клочья мешковины на земле.

Томас стоял еще долго. Потом его вырвало. Прямо на булыжники, желчью и кислым вином, которое он пил в Архиве. Его трясло. Это был не страх. Это было понимание. Осознание того, что система не просто переписывает историю мертвых. Она стирает живых. Превращает людей в чистые листы, на которых можно написать что угодно. Северные Башни — это не тюрьма. Это типография. Там печатают новых людей.

Он вытер рот рукавом и пошел прочь. Ноги несли его обратно к Архиву, но он заставил себя свернуть. Нельзя было возвращаться к Крысу сейчас. За ним могли следить. Те стражники видели его лицо. Возможно, они уже передали описание в патруль. Возможно, завтра за ним придут. Возможно...

Он дошел до Башни Заката. Дверь была не заперта — после обыска ее выбили, и чинить было некому. Томас поднялся по лестнице в бывшую комнату Маркуса. Здесь все еще пахло гарью от сожженной книги. Он сел на пол в углу, обхватил колени руками и попытался дышать ровно.

Нужно было что-то делать. Не просто читать, не просто запоминать. Действовать. Учитель действовал — и погиб. Ленни действовала — и ее стерли. Но они действовали в одиночку. Одиночки обречены. Одиночек ловят, как ловят мышей в амбаре — по одной.

Значит, нужны союзники.

Мысль была опасной. Заговор против Исторической Истины карался не просто смертью. Каралось Забвением всего рода. Твои родители, твои дети, твои братья и сестры — всех вносили в списки на стирание. Не каждый готов был рискнуть семьей ради абстрактной правды.

Но должны же быть такие. Должны. Маркус был не один такой. Крыс был не один. Ленни была не одна — наверняка в Квартале Ткачей еще помнили, как рухнул мост. Наверняка в семьях, потерявших кормильцев в той катастрофе, сохранилась устная память. Наверняка среди стариков, которым за семьдесят, были те, кто видел первую версию истории и не забыл.

Томас начал составлять список. Не на бумаге — в голове. Бумагу могли найти. Голову найти сложнее. Он перебирал в памяти всех, кого встречал в Архиве, у кого замечал крамольные взгляды, сдержанные усмешки при упоминании Стен. Булочник с Горбатого переулка, который однажды сказал: «При моем деде хлеб стоил дешевле, а Стены молчали». Старуха-травница, что жила за Восточными воротами и лечила ожоги мазью, рецепт которой не был одобрен Академией. Сын кузнеца, парень лет шестнадцати, который читал старые книги и задавал слишком много вопросов.

Томас насчитал восемь человек. Восемь — это не армия. Это даже не кружок. Это горстка испуганных людей, разбросанных по городу. Но с чего-то нужно начинать.

Он решил навестить булочника первым.

Булочника звали Грета. Это была женщина лет пятидесяти, с руками, покрытыми мукой и ожогами от печи. Ее пекарня находилась в Горбатом переулке — узкой кривой улочке, куда редко заглядывали патрули. Томас пришел туда вечером, когда последние покупатели уже разошлись, а Грета закрывала ставни.

— Закрыто, — буркнула она, не оборачиваясь. — Приходи завтра.

— Я не за хлебом, — сказал Томас.

Грета обернулась. Лицо у нее было тяжелое, обветренное, как старая кирпичная стена. Глаза смотрели настороженно.

— А за чем? Если ты из Службы Памяти, так и скажи. Я ничего не нарушала. У меня лицензия в порядке, налоги уплачены, гимны я пою.

— Я не из Службы, — Томас подошел ближе и понизил голос. — Я ученик Маркуса. Летописца, которого казнили неделю назад.

Грета замерла. В глазах что-то мелькнуло — не испуг, скорее узнавание.

— Маркус, — медленно произнесла она. — Он покупал у меня хлеб. Двадцать лет. А потом стража спросила, знаю ли я его. Я сказала «нет». Сказала, что никогда не видела. Что не помню. — Она помолчала. — Я помню. Он был хороший человек. Любил сырную корочку.

— Он писал книгу, — сказал Томас. — Правдивую историю. Без вранья Стен.

— И его убили. А книгу сожгли.

— Да. Но я прочитал ее. И я нашел другие документы. В Архивах. Подтверждения.

Грета долго смотрела на него. Потом открыла дверь пекарни и кивнула:

— Заходи.

Внутри было жарко и пахло дрожжами. Грета усадила Томаса за грубый деревянный стол, налила горячего травяного отвара, придвинула тарелку с булочками.

— Рассказывай, — сказала она. — Только тихо. Стены слышат, даже когда молчат. У них есть уши и кроме магии.

Томас рассказал. Все. Про архив, про документы, про таблицу с циклами, про Ленни-ткачиху, которую увезли сегодня утром. Грета слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она долго сидела, глядя в кружку с отваром.

— Я знала про голод, — сказала она наконец. — Моя бабка рассказывала. Она умерла, когда мне было двенадцать, но я запомнила. Она говорила: «Никогда не верь поющим камням. Они украли у нас правду, как воры крадут кошельки». Тогда я думала, это старческое. Бред. А потом бабка умерла, и Стены запели, что голода не было. И я решила — бабка ошиблась. Память подвела. Старикам свойственно путать. А теперь ты говоришь, что бабка была права.

— Она была права, — подтвердил Томас. — И таких, как ваша бабка, много. Тех, кто помнит. Тех, кто еще жив. Но их становится все меньше. Через десять лет не останется никого. И тогда правда умрет окончательно.

— Зачем ты пришел ко мне? — спросила Грета. — Чего ты хочешь?

— Я хочу создать круг, — сказал Томас. — Людей, которые знают правду. Которые будут передавать ее устно, из уст в уши, как это делали до появления Стен. Не записывать. Записи находят и жгут. Говорить. Учить детей. Рассказывать внукам. Если мы не можем изменить Стены, мы можем изменить людей. Медленно. По одному. Поколение за поколением.

Грета усмехнулась. Усмешка была невеселой.

— Ты понимаешь, что предлагаешь? Это подполье, парень. За устную передачу неканонической информации — та же статья, что и за книги. Забвение. Если нас поймают, наши имена исчезнут. Наши дети забудут, кем мы были. Это хуже смерти.

— Я знаю, — сказал Томас. — Мое имя и так скоро исчезнет. Я предал учителя и теперь должен искупить это. Мне нечего терять. А вам — решать. Если вы откажетесь, я уйду и больше не потревожу вас. Вы просто забудете этот разговор. Это будет правильно и безопасно.

Грета встала, подошла к печи, открыла заслонку. Огонь осветил ее лицо, и Томас увидел в ее глазах то же самое выражение, что было у Маркуса перед казнью. Спокойную, обреченную решимость.

— У меня была дочь, — сказала Грета, глядя в огонь. — Она заболела во время Чумы. Чуму переименовали в Очищение, но дочь от этого не воскресла. Она лежала в горячке и звала отца. Отец ушел на Северный фронт и не вернулся. А Стены потом запели, что никакого фронта не было, что была миротворческая миссия, и что солдаты, не вернувшиеся домой, стали героями-добровольцами. Я ненавижу эти стены, парень. Я ненавижу их каждой минутой своей жизни. Но я молчала. Двадцать лет молчала. Потому что было страшно.

Она повернулась к Томасу.

— Ты первый, кто пришел и сказал: «Давай что-то сделаем». Я не знаю, выйдет ли что-то из этого. Скорее всего, нас поймают. Но молчать больше не могу. Я с тобой.

Томас выдохнул. Он сам не заметил, что задерживал дыхание.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Это не за тебя. Это за дочь. И за бабку. И за того старика, что любил сырную корочку.

Они договорились встретиться через три дня. Грета обещала поговорить с травницей за Восточными воротами — она знала ее много лет и могла поручиться. Томас должен был попытаться выйти на кузнеца и его сына. Остальных — постепенно, осторожно, проверяя каждого по десять раз.