Максим Казанцев – Мститель (страница 34)
— Правда? — глаза чуть оживились. — Ты… ты действительно так считаешь?
— Конечно, — Марк качнул головой. — Ты герой. Настоящий герой. Обнаружил врагов, поднял тревогу, сражался до конца. Не струсил. Спас десятки жизней.
— Сражался… не струсил… — прошептал он с гордостью, и в глазах на миг блеснул прежний Леха. — Тогда… не зря… — Он замолчал, собираясь с силами. Лицо исказила гримаса боли. Когда очередной спазм прошел, он посмотрел на Марка уже по-другому — пристально, требовательно. — Помнишь… ты обещал… сводить меня… в лучший бордель Химграда?
Марк вздрогнул. Даже сейчас, умирая, Леха пытался шутить. Пытался сохранить тот самый задорный дух, что делал его… им.
— Помню, — кивнул он, чувствуя, как горло сжимается все сильнее.
— Обманул, — Леха попытался усмехнуться, но получился только болезненный оскал. — Не… не успели… Жаль…
Они помолчали. Дыхание Лехи становилось все более прерывистым, поверхностным. Жизнь уходила. По секундам. По каплям.
— Мститель, — вдруг позвал Леха, и в его голосе появилась неожиданная твердость. Последний всплеск угасающей воли. — Обещай мне…
— Что?
— Если… если сможешь вернуться в столицу… — он закашлялся, захлебнулся кровью. Марк помог ему повернуть голову набок, вытер губы краем рубашки. — Передай родителям… Скажи им… что я люблю их. Очень. Всегда любил. И что… мне жаль… Так жаль, что я ушел от них… вот так… Что я прошу прощения… за все… Сделаешь?
Марк смотрел в угасающие глаза и чувствовал, как внутри рушится что-то фундаментальное. Каждое слово било по нему, как молот. Он видел в этом мальчишке, бежавшем от богатства к призрачной мечте, себя. Такого же, каким он был до смерти родителей. Наивного. Верящего. Честного. И он, Марк, привел его к этому концу.
— Сделаю, друг — ответил он твердо, сжимая холодеющую ладонь. — Клянусь, Леха. Я найду их. Найду и передам каждое твое слово. Приложу все силы.
Леха вздрогнул. Глаза распахнулись чуть шире.
— Друг? — прошептал он. — Ты… впервые назвал меня другом…
Марк кивнул, не в силах говорить.
— Тогда… если я друг… — он с трудом сглотнул. — Скажи мне… как тебя зовут… Настоящее имя… Пожалуйста…
Марк замер. Секунда. Две. Вечность, сжатая в мгновение. Он отбросил все. Страх, осторожность, паранойю. Перед ним умирал единственный человек, которого он за последний год мог назвать этим словом.
К черту все. Он наклонился еще ближе, чтобы его не услышали другие.
— Марк, — тихо сказал он. — Меня зовут Марк, дружище.
Улыбка, расцветшая на лице Лехи, была светлой. Чистой. Детской.
— Марк, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Хорошо… Значит, я… я разгадал… одну тайну…
Его дыхание сбилось. Стало частым, хриплым. Пальцы в ладони Марка дернулись, сжались изо всех сил — последний всплеск жизни — а после обмякли.
Леха так и умер — с улыбкой на губах и детским радостным блеском в глазах. Одна тайна этой проклятой зоны все-таки была им разгадана.
Марк сидел неподвижно и смотрел в остановившиеся глаза. Мир продолжал существовать вокруг. Люди говорили, двигались, кто-то громко ругался, кто-то кричал. Но для него все это было далеко. Нереально. Медленно, осторожно, Марк опустил руку Лехи на грудь. Закрыл ему глаза.
— Спи, дружище, — прошептал он. — Я выполню обещание. Клянусь.
Он поднялся. Развернулся и шагнул прочь от носилок, не разбирая дороги. И только тогда, когда он скрылся в темноте между бараками, когда вокруг не осталось ни души — только тогда он позволил себе сползти спиной по стене барака. Упасть на землю. Слез не было. Только сухое, жгучее чувство внутри. Хуже любых слез.
Если бы он не отказался платить «взносы». Если бы не стал героем, примером для других. Если бы просто держался в тени — Леха был бы жив. Работал бы на участке. Жаловался на усталость. Мечтал о борделе в Химграде. Планировал возвращение домой.
— Прости, — выдохнул Марк в темноту. — Прости меня, Леха.
Он просидел так долго. Час. Может, больше. Вокруг постепенно стихал шум, люди расходились. Рудник погружался в тревожный, напряженный сон. Когда он наконец поднялся, на его лице не было ни слез, ни эмоций. Только холодная, как лед зимней реки, решимость.
Вернувшись к своему бараку, он зашел внутрь. Народ спал тревожно, кто-то стонал во сне. Марк прошел к своей койке, сел. Достав из рюкзака справочник по зоне, он открыл его на разделе с картами. Нашел нужную страницу — третий круг, район Туманного леса.
Грязнов, умирая, рассказал ему расположение базы. Старая шахта на границе второго и третьего круга. Там базировался его брат и остатки банды. Изначально Марк не собирался с ними связываться. Зачем? Это были профессиональные бандиты, опытные, вооруженные. Даже с третьим рангом атаковать их было слишком рискованно. Его цель была глубже, выше. «Корень Миротворца». Месть Волкову. Выживание.
Но теперь…Теперь все изменилось.
Марк смотрел на карту и давал себе вторую клятву за этот бесконечный день. Молча. Внутри себя.
Это было не правосудие. Не месть даже. Это было нечто более фундаментальное. Долг. Долг перед памятью друга.
Он закрыл справочник. Убрал в рюкзак. Лег на койку, не раздеваясь.
А снаружи, в ночи, ветер гулял между бараков, неся с собой запах гари, крови и смерти. Рудник погрузился в беспокойный сон, не зная, что один из его обитателей только что принес новую клятву. Клятву крови.
Туманный лес жил своей неспешной и опасной жизнью. В глубине, на безопасном от рудника расстоянии, в небольшой ложбине, прикрытой от посторонних глаз гигантскими корнями поваленного дерева, прятались шестеро людей.
Они не походили на победителей, довольных исходом дела. Тишину нарушало тяжёлое дыхание, сдавленные стоны и звук льющейся на повязки дезинфицирующей жидкости. Воздух пах кровью, гарью и немой злобой.
Самый главный из них, человек в качественной, хоть и закопчённой, кожаной броне, сидел на мшистом камне. Его лицо искажала гримаса боли, которую он пытался скрыть за маской профессионального спокойствия. Вся правая рука, от кисти до плеча, представляла собой жуткий ожог — работа мощного огненного плетения.
Левой рукой, стиснув зубами пробку, он споро откупорил небольшой стеклянный флакон. Резкий, травяной запах ударил в нос.
Несколько минут он сидел неподвижно, ожидая, когда эликсир начнёт действовать. Жжение постепенно отступало, сменяясь тупой, ноющей болью. Терпимо. Он переживёт.
— Дмитрий, — хрипло обратился он к стоящему неподалёку массивному терранту в простой, но добротной броне. — Где, черт побери, остальные? По плану они должны были встретить нас здесь ещё час назад.
Дмитрий Грязнов, брат начальника рудника, мрачно смотрел в сторону чащи, откуда должна была появиться вторая группа. Его обветренное лицо было темно от невысказанной ярости и усталости, а квадратная челюсть ходила ходуном — он скрипел зубами, даже не замечая этого.
Операция, которая должна была быть быстрой и чистой, превратилась в кровавую баню. Два его бойца остались лежать в той проклятой воронке на дальнем участке — обугленные, искорёженные трупы. Терек и Василий. Старые товарищи. Надёжные. Проверенные в десятках дел. В их среде не было места сентиментальности — каждый знал риски ремесла. Но найти новый
— Не знаю, Лекс, — пробурчал он, не отрывая взгляда от чащи. — Не знаю. Может, задержались. Может, решили обходным путем идти. Михей знает эти места как свои пять пальцев, не первый год тут кружим. Подождем еще немного.
— «Задержались», — Лекс фыркнул, болезненно морщась при каждом движении обожжённой руки. — «Длинным путём». Ты хоть сам веришь в эту хрень?
Повисла тяжёлая пауза, наполненная невысказанным предположением.
— А что мне ещё думать? — огрызнулся Дмитрий, наконец поворачивая голову. В его глазах засверкала опасная искра. — Их
— Уверен, что он был один? — Лекс прищурился, продолжая с трудом наматывать чистую повязку поверх обожжённой плоти. Каждое движение отдавалось острой болью, но он не подавал виду. — И что их не встретил такой же
Он сделал паузу, давая словам дойти, а потом добавил с нарастающим раздражением:
— Почему ты ничего не сказал про эту огненную суку⁈ Я там чуть заживо не сгорел! Мы
Его голос повысился к концу фразы. Остальные бандиты — четверо раненых, измотанных бойцов — переглянулись. Они тоже хотели услышать ответ.
Дмитрий почувствовал, как внутри закипает. Желваки заходили на скулах. Он сам был в бешенстве — от потерь, от провала задания, от этого высокомерного тона.