Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 12)

Николай собирал треноги для оставшихся пулемётов, его руки двигались уверенно, как в молодости.

Они отошли на метров восемьсот вверх по склону, в густой ельник, где снег был глубоким, а деревья — естественным укрытием. Оттуда открывался прекрасный вид на реку и подходы к ней: долина как на ладони, каждый движение видно в бинокль.

УАЗ и «Ниву» загнали глубоко в лес, замаскировали лапником и снегом, чтобы не блестел металл на солнце. Пулемёты «Максим» установили на треногах, замаскировав снегом и ветками. Два ствола смотрели вниз на реку, третий — на дорогу, по которой должны были прийти грузовики.

Екатерина сидела у третьего «Максима». Её руки, привыкшие к тесту и горшкам, теперь уверенно лежали на рукоятках управления.

Максим заметил её напряжение, подошёл ближе, присел рядом.

— Мама, слушай внимательно. Это не ружьё — это машина. Держи крепко, но не жми. Стреляй короткими, по три-четыре патрона, чтобы не перегревался ствол. Целься не в людей — в технику: моторы, колёса, кабины. Если заклинит — дёргай затвор вот так, — он показал движение, медленно, чтобы она запомнила. — Дыши ровно, как на кухне, когда мешаешь тесто. Ритм — главное. Не думай о них как о людях — думай как об угрозе нашему дому.

Она кивнула, повторяя движение несколько раз, пока не запомнила.

— А если… боюсь я, сынок. Вдруг не смогу? Вдруг замру от страха?

Максим взял её за руку, посмотрел в глаза.

— Сможешь. Ты уже смогла вчера. Помни: это за нас, за внуков. Ты — наш щит. Если сомневаешься — посмотри на меня или отца. Мы вместе. И Бог с нами.

Её глаза увлажнились, но она кивнула решительнее. "Ради них — смогу", — подумала она. Сомнения отступили, сменившись холодной решимостью матери, защищающей семью. Она потрогала крестик на шее, прошептала молитву.

Они ждали в тишине. Ветер шептал в ветках, снег осыпался с елей. Время тянулось, как резина, каждый шорох заставлял напрягаться. Николай курил самокрутку, Борис чистил нож. Максим лежал у прицела "Тигра", его снайперской винтовки, сканируя горизонт. Солнце садилось, окрашивая снег в розовый, но красота не радовала — только напоминала о приближающейся ночи.

Они появились в начале сумерек — сначала два снегохода-разведчика, их моторы ревели, как звери, поднимая снежную пыль, потом медленно выползли грузовики, тяжёлые, груженные людьми и оружием, фары резали тьму.

Максим смотрел в прицел "Тигра", его палец лежал на спуске. Видел, как командир на переднем снегоходе (не Степан — гораздо старше, с седой бородой до груди, в меховой шапке) поднял руку, останавливая колонну. Увидел, как тот указал биноклем на жёлтую бочку на другом берегу, его глаза загорелись жадностью — "Топливо!"

Увидел, как человек кивнул подчинённым, скомандовал: "Проверить лёд!"

Увидел, как первый грузовик медленно, осторожно съехал на лёд, колёса скрипели по замёрзшей поверхности, люди в кузове держались за борта.

Сердце Максима билось ровно. Ни быстрее, ни медленнее обычного. Он ждал, шепча: "Ближе… ещё ближе".

Первый «ЗИЛ» прошёл десять метров. Двадцать. Тридцать. Лёд держал, но под ним уже слышался лёгкий треск — предвестник, как шёпот смерти.

На тридцать пятом метре лёд под правым передним колесом треснул — сначала тихо, как шёпот, потом громко, как выстрел из пушки. Трещины побежали паутиной.

Машина накренилась. Водитель дал по газам — поздно. Двигатель взревел в панике, колёса забуксовали.

Лёд проломился сразу под всей машиной. «ЗИЛ» ушёл в чёрную воду почти мгновенно, только кабина торчала секунду-другую, люди кричали, хватаясь за края, вода хлестала фонтанами. Потом и она скрылась в водовороте. Вода вспенилась, пар поднялся от холода, смешиваясь с криками тонущих.

Крики, паника, выстрелы в воздух. Люди прыгали с бортов, скользили по льду, кто-то падал в полынью.

Второй грузовик попытался дать задний ход — но тоже провалился, только уже не полностью, а по кабину. Люди полезли наружу, цепляясь за обледенелые края, кто-то тонул, крича о помощи, руки цеплялись за лёд.

Тут рванули растяжки с гранатами Миллса — три хлопка подряд, яркие вспышки, дым клубами взвился над рекой, осколки засвистели.

Колонна дрогнула. Кто-то начал стрелять по берегу — беспорядочно, в белый свет, пули свистели в воздухе, рикошетя от деревьев, одна ударила в ель рядом с позицией.

Максим поднял руку — сигнал.

Три «Максима» заговорили одновременно.

Не длинными очередями — короткими, точными, по три-четыре выстрела, как и учил. По колёсам, по капотам, по фарам. По тем, кто пытался организовать сопротивление, бегая по льду в панике.

Екатерина нажала на спуск впервые в жизни. Пулемёт задрожал в её руках, отдача толкнула в предплечие, как удар молота. "Боже, что я делаю?" — мелькнуло в голове, слёзы навернулись, но она держала ритм: три выстрела — пауза, три — пауза. Сомнения ушли, сменившись фокусом. Её лицо было мокрым от пота и слёз, но руки не дрожали — адреналин взял верх.

Максим стрелял из "Тигра" — точные выстрелы в двигатели, в командующих. Каждый патрон — как приговор, эхом разносился по долине. Один выстрел — снегоход заглох, другой — командир осел.

Через две минуты всё было кончено. Лёд покрылся трещинами, тела и машины тонули, крики затихали, эхом отражаясь от склонов.

Не было добивания раненых. Не было трофеев. Только тишина и чёрные пятна на льду, где вода смешалась с кровью и маслом.

Они не стали подходить ближе, чтобы не рисковать — раненые и затаившиеся могли стрелять.

Собрали пулемëты, спустились к машинам, завели моторы и поехали дальше — уже не петляя, а по прямой, старой трассе. Снег хрустел под колёсами, ветер заметал следы. Ночь опускалась, звёзды мерцали холодно.

Николай молчал всю дорогу, куря самокрутку за самокруткой. Потом, когда уже стемнело, тихо спросил:

— Это было необходимо?

Максим долго не отвечал, глядя на дорогу, освещённую фарами.

— Нет, бать. Это было неизбежно. Они шли за нами, за нашим домом. Если бы дошли — конец всему.

Екатерина сидела сзади, её руки всё ещё дрожали от отдачи пулемёта. "Я стреляла… убила", — думала она, и слёзы текли по щекам. Ужас сжал сердце: лица, крики, кровь на льду. "Господи, прости меня грешную. Но… я спасла семью". Она молилась про себя, прося прощения и сил.

— Но теперь нас будут бояться, — добавил Максим почти шёпотом. — А не просто хотеть ограбить. Это даст время на укрепление дома.

Николай кивнул — медленно, тяжело.

— Тогда едем домой, сын. Там нас ждут. И расскажем им, что второй рубеж пройден. Но цена… высокая.

УАЗ и «Нива» шли вперёд, оставляя за спиной дымящуюся реку, мёртвую колонну и ещё один рубеж, который им пришлось перешагнуть. Последний перед настоящим домом. Тайга вокруг казалась спокойнее, но они знали: мир изменился навсегда. Впереди ждало воссоединение, но и новые вызовы.

Глава 6. Зародыш мира

УАЗ и «Нива» подкатили к родной девятиэтажке глубокой ночью, когда даже тени от луны казались вмёрзшими в лёд. Они подъехали тихо. Просто заглушили моторы у разобранного сектора забора, и тишина, густая как вата, поглотила шум моторов.

Первой навстречу выскочила Варя. Она не бежала — вышла из темноты подъезда, закутанная в платок, с обрезом на перевес. Увидела силуэты — знакомые, родные, но изменившиеся, словно выточенные из того же морозного гранита, что и дорога. Слов не было. Она подошла к Максиму, положила ладонь ему на щёку, обветренную до жёсткости наждака. Потом посмотрела на Бориса — её мальчика, с лицом, на котором детская округлость навсегда сменилась резкими, мужскими чертами. Потом обняла Екатерину, и та, сильная, несгибаемая Катя-пулемётчица, на минуту прижалась к ней, как к сестре.

— Живы, — хрипло констатировал Николай, выгружая в первую очередь клетки с живностью. Его голос прозвучал громко в этой тишине. — Все живы. Теперь бы не околеть на пороге.

Максим с Борисом разгружали и заносили в подъезд привезённое добро.

Дети ждали внутри, на четвёртом. Мила стояла у двери, закусив губу до белизны, в руках — аптечка. Андрей ёрзал за ней, пытаясь выглянуть, но удерживаемый её жестом. Когда вошли, он не бросился на шею, а замер, увидев кровь на повязке отца и пустые, уставшие глаза Бориса.

— Дедушка! Бабуля! И Барсик с вами?! — крикнул он наконец, и это всех встрепенуло.

Началась семейная суета. Екатерина, отпустив кота и поставив на пол клетку с наседкой, скинула тулуп и сразу направилась на кухню — её территорию, её способ вернуть миру ось. Кот по хозяйски пошёл обследовать свои новые владения. Николай, поздоровавшись с внуками крепким, молчаливым объятием, пошёл за Максимом — осматривать укрепления, кивая одобрительно при виде каждой заваренной решётки, каждой продуманной детали. Он видел дело рук сына и понимал его цену в этом мире.

Ужинали спокойно, чувствовалась общая усталость. Даже Андрей не шутил. Ложки звенели о тарелки, пар от картофельного пюре и бефстроганова из марала поднимался к потолку. Максим ел тщательно пережёвывая, наслаждаясь пищей и чувствуя, как тепло растекается по закоченевшему телу, а в голове роились мысли. Перед глазами стоял не лёд с чёрными полыньями, а сомнения. В точности расчётов, точности исполнения. Он уничтожил не людей, а угрозу, превратив её в переменные в уравнении. И уравнение сошлось. Но обратная сторона этой безупречности — ледяная пустота где-то за грудиной, которую заново наполняло тепло его воссоединённой семьи и этого было более чем достаточно.