Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 13)

Борис, напротив, ел жадно, глаза горели. Он поймал восхищённый взгляд Андрея и чуть заметно выпрямил плечи. Он прошёл. Выдержал. Доказал. Отцу, деду, себе. У него и Максима были разные ощущения от произошедшего: для одного бой был тяжёлой работой, для другого — боевым крещением и интересным приключением.

Тишину нарушила Мила. Она аккуратно отложила ложку и повернулась к Николаю: — Дедушка, а ты научишь нас разводить кроликов?

Вопрос был не только из любопытности, но и технически — биологическим. Он разбавил тишину, и все невольно выдохнули. Николай, чуть улыбнувшись в усы, начал рассказывать про то, что хотя и потеряли основных кролов, но крольчих с выводками всё же привезли и они пока внизу и что цыплят скоро высидит, пережившая поездку, наседка. Дети обрадовались и побежали заносить живность. Лёд тронулся. Жизнь, прерванная дорогой, снова пошла своим чередом, но ритм её был более живым.

Ящики с «наследством» внесли в самую дальнюю комнату-мастерскую, превращённую в арсенал. Но это было не трофейное оружие и не склад поздней войны — это был схрон, пролежавший в тайге больше ста лет.

Дерево ящиков было почерневшим, напитанным смолой и болотной влагой. Кованые гвозди — ручной работы, неровные. На крышках — едва различимые остатки белой краски и выцветшие литеры, нанесённые ещё дореволюционной орфографией. Воздух в комнате сразу изменился, наполнившись запахом столетнего дерева, старой оружейной смазки и сырой земли — будто в квартиру вместе с ящиками вошла сама тайга.

Максим и Николай вскрывали их молча, с почти церемониальной бережностью. Три пулемёта «Максим» занесли отдельно, уже в сборе — потёртые, с латунными деталями, тяжёлые и угрюмые. Этими самыми «Максимами» они отработали накануне по колонне преследователей, и потому оружие не консервировали обратно: на кожухах ещё держался запах нагретого металла и пороховой гари, а механизмы были протёрты наспех, по-походному, как делают с тем, что понадобится снова. Рядом — винтовки Мосина образца 1891 года, в консервации, аккуратно уложенные, как на армейском складе старой императорской армии. На цинках с патронами — дореволюционные клейма, царский орёл, местами стёртый временем, но всё ещё различимый. Чуть поодаль стояли ящики поменьше, аккуратные, плотно сбитые. Внутри — ручные гранаты тех времён: чугунные, яйцевидные и цилиндрические, с грубыми запалами и толстыми предохранительными скобами. Смазанные тем же тёмным консервантом, они выглядели пугающе простыми — без маркировок, без инструкций, оружие эпохи, где всё решалось надёжностью и массой осколков.

— Дедуля, это ещё с Великой Отечественной? — неуверенно спросил Андрей, разглядывая тёмный металл и клейма, ничего ему не говорившие.

— Это не Великая Отечественная, — глухо сказал Николай, проводя пальцем по клейму. — Это Первая мировая… а потом Гражданская. Белые.

Он присел на ящик, будто под тяжестью воспоминаний, которых сам не проживал, но которые передавались в семье как шёпот.

— Дед Игнат рассказывал. Когда Колчак откатывался на восток, такие схроны делали повсюду. Не склады — тайники. Закопанные в глухой тайге, подальше от дорог. Оружие, боеприпасы, иногда золото, иногда документы. Надеялись вернуться. Верили, что отступление — временное. Многие так и не вернулись.

Он кивнул на ящики и пулемёты. — Эти, рассказывал дед, тащили с разобранного эшелона. Белогвардейцы сами закапывали. Не чтобы врагу досталось. Чтобы Россия потом забрала обратно.

Максим молча осматривал механизмы. Инженер в нём отмечал простоту и гениальность конструкций, но глубже было другое понимание: это оружие создавалось для окопной войны, для удержания рубежа любой ценой. Оно не предназначалось для рейдов или показной силы. Это было оружие последнего рубежа.

— Они не прятали это как мародёры, — тихо сказал он. — Это было стратегическое решение. Консервация ресурса на будущее. На их будущее… или на чьё-то ещё.

В дверях стояла Варя. Она не входила, словно боялась переступить невидимую границу времени.

— Значит… этим пулемётам больше ста лет?

— И всё это время они ждали, — ответил Николай. — В земле. В тишине. Пока не понадобятся снова.

Максим взял винтовку, проверил затвор — ход был тугим, но чистым.

— История любит повторяться, — сказал он. — Особенно если её закапывают, а не проживают до конца.

Откладывая оружие обратно, он ясно осознал: он держал не просто сталь и механизмы. Он держал белогвардейский схрон времён отступления Колчака, переживший империю, революцию, Союз и конец прежнего мира. И это придавало сил.

Ночной эфир, обычно дышащий лишь шёпотом космоса и редкими обрывками чужой паники, вздрогнул.

Максим, как обычно, в полночь надел наушники. Рука привычно легла на ручку настройки. И почти сразу наткнулась на нечто новое.

Не сбивчивый шёпот одиночки. Не истеричный крик. Чёткие, лаконичные реплики, передаваемые по очереди. Цифры. Буквенные коды. «Ястреб-2», «Перевал чистый». «Приём». Пауза. «Продолжайте движение к точке „Гранит“. Ориентировочное время…». Голоса без эмоций, отчеканенные холодом и дисциплиной.

Максим замер. Его инженерный ум мгновенно проанализировал: структура, иерархия, контроль эфира. Не банда. Организация. Возможно, остатки армии. Или новая власть, кристаллизующаяся в хаосе. Они были далеко, судя по слабому сигналу, но сам факт их существования перечёркивал все прежние расчёты. Против стихийного зла можно выстроить стену. Против системы, обладающей ресурсами и волей, стена — лишь временное препятствие.

И тогда, словно в подтверждение его мыслей, на одной из открытых, «болящих» частот, где обычно просили о помощи, пробился голос. Слабый, прерывающийся кашлем: — …всем, кто слышит… это Посёлок Изумрудный… у нас женщины, дети… нас атакуют… каратели в чёрном, на бтэрах… просят сдать провизию… Помогите… Боже, они ломают дверь…

Внезапный грохот, крик, и эфир захлебнулся резкой, высокой нотой помех, а затем — абсолютной тишиной. Максим медленно снял наушники. Пальцы сами собой записали частоту и название посёлка. Рука дрогнула. Впервые за долгое время перед ним встал выбор, не связанный с прямой угрозой его семье. Этический выбор. Игнорировать — значит остаться в безопасности своей скорлупы. Реагировать — значит признать, что его ответственность может простираться дальше стен его крепости.

Он вышел в общую комнату. Борис чистил автомат, Николай дремал в кресле, прикрыв глаза. Мила что-то чертила в блокноте.

— В эфире появились новые игроки, — голос Максима прозвучал глухо, но все сразу насторожились. — Организованные. И… есть сигнал бедствия. Посёлок Изумрудный — примерно в пятистах километрах отсюда. Его грабят так называемые «каратели в чёрном». У них есть БТРы.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печи. — Общинные? — коротко спросил Борис, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь действия. — Нет, — ответил Максим. — Это бывшие военные, а теперь грабители. Если будут двигаться такими темпами, к лету они могут быть и у нашего порога.

Семейный совет собрался на следующий вечер. Теперь за столом сидели семеро: Максим, Варя, Борис, Мила, Андрей, Николай и Екатерина. Новый — расширенный штаб.

Максим разложил на столе не только карту района, но и свои чертежи. Чистые, инженерные линии поверх грязных пятен руин.

— Наша крепость — не конечная точка, — начал он без преамбул. — Это плацдарм. Мы выжили. Теперь вопрос: как жить дальше? Обороняться — тупик. Рано или поздно ресурсы кончатся, или придут те, кто сильнее. Как те, вчера в эфире.

Он обвёл пальцем район вокруг их девятиэтажки. — Нужно расширять зону контроля. Не для захвата. Для безопасности. Вот здесь — промзона. Источник металла, инструментов. Здесь — три малоэтажных дома, можно расчистить, создать буфер. Здесь — старая артезианская скважина, её можно восстановить. Мы создаём не баррикаду, а стабильную среду. Защищённый периметр, где можно не просто прятаться, а дышать.

Николай кивнул, потирая бороду. Его взгляд был одобрительным, военным.

— Здравая мысль. Территорию надо контролировать. Иначе в соседнем доме засядут те же стервятники, и покоя не будет. Это как на фронте — неудобный плацдарм нужно расширять.

Борис весь подался вперёд.

— Значит, вылазки? Постоянные? Закрепляемся?

— Нет, — покачал головой Максим. — Не закрепляемся. Очищаем, минируем подходы, устанавливаем наблюдательные посты. Делаем территорию вокруг смертельной для чужаков и безопасной для своих. Для тех, кого мы решим к себе допустить.

Тут Варя подняла глаза. В них стоял ужас.

— Допустить? Каких «своих», Максим? У нас еды хватит только если считать каждую крупу! А лекарства? А если они принесут с собой болезнь? Или предательство? Мы же семья! Мы не… не государство какое-то!

Екатерина тихо положила свою шершавую ладонь поверх её руки. — Семья — это и есть государство, Варя. Самое крепкое. Но одна семья в поле не воин. Надо смотреть дальше. А насчёт предательства… — она посмотрела на Максима, — это уже вопрос выбора. Кого выбирать.

Мила, всё это время молчавшая, подняла руку, как в школе. — Пап. А какую цель мы преследуем, кроме выживания? Раньше цель была — спрятаться и сохранить нас. А теперь? Если мы начинаем это… проект, как ты говоришь… то зачем? Чтобы просто стать больше и сильнее?