Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 11)
Ночёвку устроили в УАЗе в скрытой чаще. Огонь не разводили — слишком рискованно, дым мог выдать. Ели чуть подогретое (на выхлопной тубе вебасты), сидя в полумраке, освещённом лишь фонариком. На откидном столике, при его тусклом свете, Максим разложил карту.
— Мы не просто едем домой. Мы несём укрепление крепости. Если Степан нагонит — встретим. Но лучше — опередим. Борис, завтра на рассвете идем с тобой на разведку. Отец, занимаешься подготовкой пулемётов. Мама — медикаменты и еда.
Николай кивнул, в глазах — одобрение.
— Ты вырос, сын. Не просто выживальщик — командир. Но помни: семья — это не солдаты. Особенно мать. Она не привыкла к такому.
Максим взглянул на Екатерину, которая сидела в углу, перебирая аптечку. Она выглядела уставшей, но решительной.
— Мама, ты в порядке? — спросил он тихо, подходя ближе.
Она подняла голову, улыбнулась слабо, но в глазах мелькнула тень.
— В порядке, сынок. Просто… всё это. Стрельба, кровь. Я всю жизнь варила супы, растила детей, лечила соседей. А теперь… ружьё в руках, и эта кровь на снегу. Не могу выкинуть из головы.
Максим, положил руку на её плечо. Его голос был мягким, но твёрдым.
— Ты спасла нас сегодня. Без твоего выстрела снегоход был бы ближе, и кто знает… Но если тяжело — скажи. Мы найдём способ, чтобы ты была в тылу.
— Нет, — покачала она головой, сжимая его руку. — Я выдержу. Ради вас, ради Милы и Андрея. Но… страшно, сынок. А если завтра снова? Если не смогу?
Николай пододвинулся, обнял жену за плечи.
— Катя, ты сильная. Помнишь, как в голодные девяностые смогла обеспечить уют и тепло дома? Это то же самое. Только враг теперь не голод, а люди.
Она кивнула, вытирая слёзу.
— Ладно. Расскажи, как с пулемётом обращаться. Если придётся…
Максим кивнул, достал схему.
— Слушай: держи крепко, ноги расставь для устойчивости. Стреляй коротко — по три-четыре, не больше, чтобы не заклинило. Цель — техника, не люди. Если сомневаешься — дыши глубоко, вспоминай дом. Мы рядом.
Она повторила движения, и сомнения отступили чуть.
Николай тем временем проверял оружие, смазывая механизмы маслом из фляги. Борис чистил автомат, его движения были точными, как у отца. Тишина в машине была напряжённой, но сплачивающей — они были вместе.
Максим не ответил сразу. Он смотрел в тьму за окном. Тени шевелились — или это ветер? Дорога назад была тяжелее пути туда. Но теперь они были не вдвоём — они были кланом. И это меняло всё. "Мы вернёмся домой, — подумал он. — Любой ценой". Ветер завыл сильнее, словно вторя его мыслям.
Утро второго дня выдалось неожиданно ясным. Мороз спал до минус двадцати восьми, небо выцвело до почти летней синевы, а солнце, низкое и холодное, резало глаза, как осколок стекла. Снег искрился, словно усыпанный алмазами, но красотой этой не было времени наслаждаться.
Они остановились на возвышенности, откуда открывался вид на широкую долину и старую дорогу, которая когда-то была основной к городу. Максим лежал на животе, прижавшись к снегу, бинокль в руках. Рядом — Николай и Борис. Екатерина осталась внизу, у машин, держа за рукояти один из «Максимов», уже собранный на триноге и подготовленый к стрельбе. Её руки нервно подрагивали — она никогда не стреляла из такого, и мысль об этом пугала.
— Видишь? — тихо спросил Николай, кивая на дальний край долины.
Максим молча кивнул.
По шоссе, километрах в двенадцати от них, двигалась колонна. Небольшая, но чёткая. Три снегохода впереди, за ними — два грузовика (старый «ЗИЛ» и «Урал»), потом ещё два снегохода в замыкании. На грузовиках — люди, много людей. Примерно сорок-пятьдесят бойцов, вооружённых до зубов: винтовки, пулемёты, даже гранаты. Над одной из машин развевался самодельный флаг — чёрный квадрат с белым крестом и красной каймой, символ какой-то новой "власти", возможно, религиозной или бандитской.
— Это уже не Степан, — хрипло произнёс Николай. — Это кто-то покрупнее. Степан, скорее всего, доложил «выше». Или продал информацию за долю в добыче.
Максим медленно опустил бинокль, его лицо было каменным, но внутри бушевала ярость.
— Сколько до города по прямой?
— Семьдесят два километра по старой трассе. По нашим лесным тропам — около ста. Они на машинах — быстрее нас, особенно по шоссе.
— Они быстрее, — сказал Борис. — Даже если будут осторожничать — дойдут до города раньше нас на часа три, может, на два. А там — наша крепость, Варя, дети…
Максим молчал почти минуту, его мозг работал как машина: просчитывал варианты, риски, шансы. Вспомнил план дома — решётки, растяжки, но против такой силы… Нет, нельзя допустить.
Потом заговорил — спокойно, будто обсуждал прогноз погоды:
— Значит, домой мы уже не успеваем первыми. Эту роту придётся встречать здесь. Мы не дадим им добраться до наших. Устроим им встречу по-нашему.
Николай повернулся к сыну, в глазах — смесь тревоги и гордости.
— Ты хочешь дать бой? Сорок против четверых? Это самоубийство.
— Нет. Я хочу выбрать место и время. Они идут по шоссе — значит, уверены в себе. Значит, считают, что мы бежим, а не готовимся. Это их первая ошибка. Мы используем сложный рельеф места в нашу пользу — реку, лёд, тайгу.
Он провёл пальцем по карте, которую расстелил прямо на снегу, стряхнув иней. Его дыхание клубилось паром.
— Вот здесь, через двадцать восемь километров по их пути, старая железнодорожная ветка. Мост через реку. Высокий, железный, уже тридцать лет как заброшенный. Но рельсы ещё стоят. Если мы успеем туда раньше них…
Борис понял раньше всех, его глаза загорелись.
— Снимаем рельсы. Или подрываем опоры? У нас есть динамит из схрона?
— Ни то, ни другое, — покачал головой Максим. — Мы используем их собственную уверенность. Они увидят разрушенный мост и пойдут в обход — через лёд реки. Лёд там толстый, но не везде. Есть места, где течение подмывает снизу, создавая ловушки. Мы их туда направим, заманив приманкой. Добавим растяжки для паники.
Николай тихо присвистнул, потирая бороду. — Это подло, сын. Как волчьи ямы для людей. Но… эффективно.
— Это война, бать. Подлость — это когда ты нападаешь на стариков и женщин, как они хотели с вами. А когда ты заставляешь врага заплатить за собственную жадность — это называется тактика. Мы не убийцы, мы защитники. Иначе они доберутся до дома первыми.
Екатерина, услышав план снизу, подошла ближе. Её лицо побледнело, руки сжались в кулаки.
— А если не сработает? Если они прорвутся? Мы все погибнем…
Максим посмотрел на мать, его голос смягчился.
— Тогда будем драться. Но план хороший. Главное — подготовка. И твоя роль важна — ты на пулемёте. Сможешь? Она кивнула, но внутри кипели сомнения: "Пулемёт? Я?" Но ради семьи — да.
Добравшись, по пересечёнке, заблаговременно до места Х. Они работали не жалея сил. Мороз кусал за пальцы, снег набивался в воротники и был глубок, но никто не жаловался. Борис и Максим шли на лыжах вперёд, Николай и Екатерина готовили лагерь и оружие.
Сначала Максим и Борис ушли вперёд на лыжах — разведка и разметка. Лыжи скрипели по насту, дыхание вырывалось паром, пот стекал по спинам под одеждой. Они нашли нужное место: узкий участок реки шириной метров тридцать пять, где лёд казался монолитным, гладким, как стекло. Но под ним, по старым картам и памяти Николая, проходило сильное подводное течение, подтачивающее лёд снизу, делая его хрупким в неожиданных местах. Лёд здесь всегда был опаснее, чем выглядел — местные охотники обходили его стороной, рассказывая истории о провалившихся машинах.
Они пробурили несколько лунок ручным буром, замерили толщину — от сорока до шестидесяти сантиметров. На глаз — выдержит грузовик. На деле — нет, особенно если машины пойдут колонной, создавая давление и вибрацию. Вода подо льдом была чёрной, холодной, как смерть.
Потом они сделали «приманку», чтобы заманить врагов именно сюда.
На противоположном берегу, прямо напротив самого узкого и опасного места, поставили старую бочку из-под солярки — пустую, но ярко-жёлтую, заметную издалека. Рядом — перевёрнутый ящик, будто кто-то недавно здесь останавливался, оставил вещи в спешке. Сверху — кусок замасленой, красной ткани, развивающейся на ветру, чтобы было видно издалека даже в сумерках. Классическая ловушка для жадного глаза: «тут кто-то был, и у него было топливо — ценный приз в этом мире».
А на их стороне берега, чуть в стороне от основной дороги, они расчистили небольшую площадку и оставили следы, будто здесь кто-то ночевал и спешно ушёл дальше по льду: отпечатки ног, колеи от нивы, даже кострище с остывшим пеплом. Всё, чтобы колонна подумала: "Они пересекли здесь — и мы сможем". Борис добавил: "Ещё следы от костра — чтобы пахло дымом и эти точно будут "как шведы под Полтавой"".
Последний штрих — несколько растяжек с гранатами Миллса (старыми британскими гранатами из белогвардейского схрона, которые отец достал из ящика схрона— тяжёлые, чугунные, с рифлёным корпусом). Не для убийства — для паники. Чтобы люди на грузовиках услышали взрывы и потеряли контроль, рванули на лёд хаотично.
Екатерина помогала в лагере: заряжала пулемëтные ленты, проверяла медикаменты, варила отвар на маленьком примусе. Её пальцы привыкли к домашней работе, но теперь они дрожали от усталости и страха. "Я никогда не стреляла из пулемёта, — думала она. — А если промахнусь? Если из-за меня… Нет, нельзя думать так". Она молилась тихо, прося сил.