Максим Горький – На дне. Пьесы (страница 2)

Леонид Андреев и другие писатели и критики отмечали влияние чеховской драматургии на пьесы Горького. По мнению Андреева, Горький продолжает и доводит до совершенства чеховские принципы драмы, где театр представляет собой «поток жизни»: «Взят кусок жизни такой, какова она есть, с её медленным движением и потаптыванием на одном месте, когда люди успевают состариться, наплодить детей, умереть, а “действий”, как будто, никаких не совершить. Поступков много, а действий нет»[5]. Андреев подчёркивал, впрочем, что, в отличие от настроения, господствовавшего в пьесах Чехова, за героями горьковской драмы стоит новая эмоция: «спасительная злость и презрительное сожаление»[6].

Почти все пьесы Горького были напечатаны в издательстве «Знание», основанном в 1898 году Константином Пятницким. В «Знании» публиковалась реалистическая русская и переводная литература. Горький был ключевым автором «Знания» вплоть до 1912 года, когда из-за разногласий с Пятницким прекратил сотрудничество с издательством. Поздние пьесы Горького (в том числе финальная версия «Вассы Железновой») были изданы в полном собрании сочинений писателя уже в 1930-е годы.

Судьба спектаклей по пьесам Максима Горького в России (особенно до революции) складывалась нелегко. Лишь пьесы «Мещане» и «На дне» были поставлены в Московском Художественном театре Константином Станиславским без промедлений. Эти пьесы идеально соответствовали как репертуарной политике театра, так и особенностям его актёрского состава. В «Мещанах» роль Петра исполнил Всеволод Мейерхольд, а в «На дне» знаменитые образы создали Василий Качалов (Барон) и Иван Москвин (Лука).

Пьесу «Дачники» поставила в Петербурге Вера Комиссаржевская. Она исполнила роль Варвары, жены Басова. В её же постановке состоялась пьеса «Дети солнца». Комиссаржевская играла Лизу. Представление спектакля с инсценировкой бунта в финале всколыхнуло публику и в Петербурге, и в Москве. В Москве премьера практически совпала с событиями революции 1905 года.

Для постановки пьесы «Варвары» театр найти оказалось нелегко, и драма долго оставалась «пьесой для чтения». Премьера состоялась лишь в 1907 году, не в самом популярном Новом Василеостровском театре. Пьесу «Враги» запретила ставить цензура, поэтому увидеть её на сцене писатель успел лишь в 1933 году в ленинградском БДТ, а позднее – во МХАТе. Оба этих театра в 1932 году были названы именем Горького. То же произошло и с пьесой «Последние»: за исключением издания в «Знании», в дореволюционной России не случилось других её публикаций или постановок. В 1933 году, когда Горький готовил собрание сочинений, он включил в него «Последних», подвергнув текст переработке. Единственным ярким сценическим воплощением «Последних» стал спектакль, поставленный во МХАТе Олегом Ефремовым в 1970-е годы.

Просуществовала много лет лишь на бумаге и первая версия «Вассы Железновой», опубликованная в «Знании»; там она имела второе название – «Мать» (не путать с одноимённым романом Горького). Постановка пьесы состоялась в 1936 году, после того как автор переработал текст. Другая значимая постановка пьесы случилась лишь в конце 1970-х в театре имени Станиславского (режиссёр – Анатолий Васильев).

Пьеса «Егор Булычов и другие» создавалась Горьким в 1930-е годы специально для постановки в театре Вахтангова, и рукопись была отдана режиссёру сразу после завершения работы. Эта пьеса ознаменовала для Горького-драматурга новый этап, с прицелом на гротескную фактуру персонажей, свойственную вахтанговской сцене. Подобная судьба ждала пьесу «Достигаев и другие». Сразу после работы над рукописью Горький отослал пьесу в ленинградский БДТ. Обе пьесы – «Егор Булычов и другие» и «Достигаев и другие» – были опубликованы в ежегодных альманахах «Год шестнадцатый» и «Год семнадцатый», отсчитывавших время от Октябрьской революции.

Современники Горького следили за его драматургией не менее внимательно, чем за прозой. Многие писатели и критики (в частности, Чехов и Лев Толстой) старались прочесть пьесы Горького, если не имели возможности увидеть их в театре.

Сам Горький относился к собственному драматическому творчеству более чем сдержанно. Стоит вспомнить хотя бы свидетельство Евгения Замятина о том, как Максим Горький однажды публично назвал себя «плохим драматургом», уверяя, что, по его мнению, «кроме одной пьесы “На дне” – всё остальное… никуда не годится»[7]. Горькому вообще было свойственно мучительное недовольство своими произведениями, о чём он не раз заявлял в интервью. Однако начиная с первой пьесы мастерство Горького-драматурга росло на глазах. Чехов поддерживал его работу в письмах: «Обыкновенно пьеса не нравится, когда пишешь её, и потом не нравится; пусть уж судят и решают другие»[8].

«Другие» ждали первую же драму Горького с нетерпением. О назревающей пьесе писали газеты. Издательство «Знание», где публиковались произведения Горького, напечатало «Мещан» в начале 1902 года, задолго до премьеры спектакля, и тираж пьесы (600 00 экземпляров) быстро разошёлся. Цензура свирепствовала, запрещая постановки «Мещан» по всей стране, и неспроста: на премьере пьесы в Белостоке 15 февраля 1903 года в театре начались беспорядки, а затем весь город захлестнула волна протестов и демонстраций, окончившаяся вооружённым столкновением рабочих и полицейских. Ореол отверженности, создававшийся вокруг Горького и его творчества, лишь усиливал интерес публики и критиков.

Высоко оценил драматургию Горького писатель Леонид Андреев. Он утверждал, что пьесы Горького «с первого момента поражают зрителя своей жизненностью: то ли это актёры играют, то ли ты в щёлочку подсматриваешь, как живут и страдают люди»[9]. Можно было бы резюмировать, что Горький подхватывает и развивает ключевой принцип чеховской драматургии – ведь у Чехова театр представляет собой «поток жизни», где сюжет второстепенен, а важны эксцентрические характеры и их параллельные диалоги. Однако в другом отклике Андреев назвал Горького «деспотом», вкладывающим в уста героев свои собственные мысли. По мысли Андреева, избыток авторской интонации в репликах героев наделяет произведения Горького насильственным импульсом: «…на две-три фразы, сказанные героем от себя и действительно своим голосом, Горький заставляет их произнести ещё одну, горьковскую фразу – как бы от своего имени» – и вот, «подобно Хроносу, пожирающему своих детей, одного за другим, помаленьку проглатывает и Горький своих героев»[10].

Блестящий анализ пьесы Горького «На дне» оставил поэт и филолог Иннокентий Анненский. Он определил художественную индивидуальность Горького как «интереснейшую комбинацию чувства красоты с глубоким скептицизмом»[11]. Человек у Горького, утверждает Анненский, «понимает и любит красоту мысли», но мыслит исключительно в рамках своего воспитания и мироощущения. Горький смотрит на людей с предельным скепсисом, без страха и без любви. Герои его пьес захватывают зрителя потому, что их создатель честно принимает суровую правду жизни, в том числе несовершенство и грубость живописуемых им типов людей. «Глядя на них, мы думаем: вот сильные и по-своему красивые человеческие особи; но разве можно винить их за то, что они не берут от нас наших канцелярских рецептов, слепленных из обрывков философии и религии?»[12]. «Сильными и по-своему красивыми особями» представляются Анненскому Нил из «Мещан» и Васька Пепел из «На дне». Анненский уверен, что до «простой смелости» Горького «не доскакаться никаким Андреевым с их “безднами”». Интуиции критика были более чем оправданны. Писатели-модернисты, интеллектуалы, далёкие от простого народа, не могли соревноваться с нижегородским рабочим, прошедшим тяжёлую школу «дна» жизни. Хотя Горький и мечтал о том, чтобы интеллигенция стала «рычагом» революции, он сам высмеивал в пьесах безыдейность, слабость характера, скуку и леность ума многих интеллигентов.

Неудивительно, что многие интеллигенты встретили драматургию Горького едва ли не враждебно. За грубостью, за разнузданной жестокостью жизни в горьковских пьесах они увидели угрозу пришествия к власти «грядущего хама». Именно так интерпретировал Горького и его драму «На дне» Мережковский. От чеховского театра герои Горького, по мысли Мережковского, усвоили инстинкт разрушения прежней жизни и необходимость расправы над вчерашними хозяевами жизни и нынешними политическими мертвецами: их поэзия и красота устарели вместе с их эпохой: «Ермолай Лопахин [герой пьесы Чехова «Вишнёвый сад»], проповедник вечной жизни, – первый маленький хам; за ним идёт второй хам, побольше – старец Лука, проповедник вечной смерти, с ласковым шепотом: “я и жуликов уважаю… я и трупики уважаю, – по-моему, ни одна блоха не плоха, все чёрненькие, все прыгают” – и спрыгнув, летят в пустоту. За старцем Лукою придут хамы ещё побольше и, наконец, последний, самый великий, Грядущий Хам»[13]. Мережковский писал о «Грядущем Хаме» после первой российской революции и в ожидании новых гражданских катастроф. Питая безоговорочное отвращение к насильственным методам политической борьбы, Мережковский не мог принять революционных идей, вызвавших к жизни драматургию Горького.

Революционно настроенная молодёжь, напротив, была очарована горьковскими пьесами. Сохранилась заметка Алексея Толстого, сделанная им во время учёбы в Петербургском технологическом институте. Будущего писателя поражал контраст между нищетой героев пьесы Горького «На дне» и роскошью театральной публики. «Если бы тысячи людей, сидящих в ложах и блестящих декольте и погонами, знали, насколько они по своей нравственности стоят ниже Луки, Сатина, Васьки Пепла, Наташи… Люди эти сгнили вместе с их книгами и умными мыслями и показною нравственностью»[14]. «На дне жизни» (один из черновых вариантов названия пьесы) очутились люди самые разные, но все они глубоко тронули молодую публику. С одной стороны, они вскрывали вопиющую глубину падения общества, с другой – вызывали в зрителе протест против существующего порядка вещей.