Максим Горький – На дне. Пьесы (страница 3)

Идеологи марксизма и социализма распознавали в горьковских пьесах политические болезни страны, провозглашали драматурга диагностом эпохи и призывали современников к непримиримой борьбе с «тёмным царством», обрисованным Горьким в самых мрачных красках. Именно такой взгляд на пьесу «Варвары» предложил Анатолий Луначарский: деревенская «деревянная» Россия «выросла на стране какими-то чирьями и волдырями», но «железная Россия», «Россия крупнокапиталистическая ударила своим стальным пальцем по деревянным стенам пыльных домов, по искалеченным сердцам заплесневевших людей»[15]. По мысли Луначарского, при строительстве новой России необходимо избежать двух крайностей: слепого разрушения ценностей прошлого и бессмысленного труда на благо «железной» машины государства.

Театр Горького повенчал гиньоль уродливой реальности с экзистенциальными исканиями самого писателя. Случилось так, что его культ «активного отношения к действительности» и мечта о боге-человеке совпали с идеологией социалистического реализма – официально утверждённого и единственно разрешённого в СССР метода творчества. Классиком этого метода в советской литературе Горький будет признан в конце 1920-х – начале 1930-х годов.

Горький был прав, оценивая «На дне» как свою наибольшую удачу в драматургии: из всех пьес Горького наибольшую популярность обрела именно она. Её безостановочно давали многие советские и некоторые зарубежные театры, многократно экранизировали в разных странах. Вероятно, причина – в принципиальной открытости этой пьесы любым интерпретациям. Так, в сценарии Евгения Замятина для экранизации Жана Ренуара (1936) происходящее в драме было показано с точки зрения Васьки Пепла.

Апология творчества Горького стала неотъемлемой частью официальной советской культуры. В СССР наибольший подъём театральных работ по пьесам Горького был приурочен к столетию со дня рождения писателя: в мае 1968 года в городе Горьком (Нижнем Новгороде) организовали фестиваль спектаклей по горьковским драмам. В рамках фестиваля было показано немало пьес второго периода драматического творчества Горького (после «Детей солнца»), а также две его последние драмы. МХАТ поставил «Егора Булычова», а Куйбышевский театр – «Вассу Железнову». Самыми выдающимися постановками Горького советской поры можно считать «Мещан» в БДТ (режиссёр – Георгий Товстоногов) и «На дне» в театре «Современник» (режиссёр – Галина Волчек).

Поздние пьесы Горького после распада СССР вспоминали редко, хотя их постановки, в том числе за рубежом, всё же случались. Синтия Марш считает, что поздние пьесы Горького предвосхитили «эпический театр» Бертольта Брехта[16]. Замысел театральной эпопеи в трёх частях в самом деле заставляет задуматься о том, что эпическое начало лежало в основе всего творчества Горького. Повествовательность, отчуждение и возвращение в исходную точку спектакля – принципы, сформулированные Брехтом, – близки горьковской драматургии. В пьесах Горького в качестве элемента отчуждения выступали, например, песни, музыка (как в драме «На дне»). Музыкой пользовался для достижения необходимого эффекта Георгий Товстоногов при работе над спектаклем по пьесе «Мещане»: «Чтобы сохранить дистанцию, один из компонентов спектакля обязательно должен всё время как бы возвращать зрителя в исходное положение, заставляя его на всё смотреть со стороны. Таким компонентом в нашем спектакле стала музыка…»[17]

На драматургию Горького не в последнюю очередь оказало влияние его собственное прозаическое и поэтическое творчество, в особенности его стихотворения в прозе о высоком предназначении человека. Так, знаменитый монолог Сатина из пьесы «На дне» (с центральной резолюцией «Человек – это звучит гордо!») и спор героев драмы о том, что нужно человеку, – утешительная ложь или горькая правда, напоминают отдельные места из горьковской поэмы в прозе «Человек». Так, например, Горький создаёт в поэме аллегорический образ утешительной Лжи: «В союзе с Ложью робкая Надежда поёт ему о радостях покоя, поёт о тихом счастье примиренья и мягкими, красивыми словами баюкает дремотствующий дух, толкая его в тину сладкой Лени и в лапы Скуки – дочери её»[18]. В этой поэме есть также слова, перекликающиеся с монологами Нила из драмы «Мещане»: «Бессмысленна, постыдна и противна вся эта жизнь, в которой непосильный и рабский труд одних бесследно, весь уходит на то, чтобы другие пресыщались и хлебом и дарами духа!»[19]

Горький всегда мечтал писать хорошие стихи, но искусство версификации ему не давалось. Однако миропонимание Горького было глубоко поэтическим. Горький верил в то, что прекрасное, в том числе воображаемое, вымышленное прекрасное способно дать человеку надежду и возможность роста над собой. В этом смысле показательны и символичны эпизоды пьес, в которых разные герои пишут или вспоминают стихи. Поэтическая речь для Горького-драматурга – индикатор качества героя.

В пьесе «На дне» Актёр цитирует стихи Пьера Жана Беранже в переводе Василия Курочкина:

Господа! Если к правде святой Мир дорогу найти не умеет, — Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой!

Как отметил Владислав Ходасевич, эти слова применимы не только к образу Луки, который ненадолго подарил жителям ночлежки мечту о небывалой земле, но и к образу самого автора пьесы. Горький горячо и искренне верил в то, что человек – высшее существо, способное создать из себя божество. Прекрасная мечта, заветная цель для этого необходимы. Такой целью и мечтой для Горького сперва была революция, а затем – идея «богостроительства». По мысли Горького и его единомышленников (А. Луначарский, В. Базаров и др.), человек способен сотворить бога из мощи коллективного труда.

Поэзия виделась Горькому инструментом воспитания и укрепления человеческого духа в борьбе против невежества и лжи. Борьба за свободу будет вернее, если сопровождать её созвучными ей и убедительными словами. Если находится «безумец», способный «навеять» другим состояние деятельности и бодрости духа, Горький скрепит его образ соответствующими поэтическими формулами. Если же герои пассивны, пессимистичны, Горький не поскупится на осмеяние их творческих потуг. Таков образ поэтессы-декадентки Калерии из пьесы «Дачники»: её туманные и упаднические стихи о цветке эдельвейсе характеризуют представителей интеллигенции, сетующих на судьбу, но не предпринимающих ничего для того, чтобы изменить своё положение. Влас высмеивает стихотворение в прозе Калерии и пишет экспромт, отражающий нравственное уродство интеллигентов другого типа, вроде инженера Суслова, утверждавшего, что его психология – «поесть и отдохнуть в зрелом возрасте»:

Маленькие, нудные людишки Ходят по земле моей отчизны, Ходят и – уныло ищут места, Где бы можно спрятаться от жизни. Всё хотят дешёвенького счастья, Сытости, удобств и тишины, Ходят и – всё жалуются, стонут, Серенькие трусы и лгуны. Маленькие, краденые мысли… Модные, красивые словечки… Ползают тихонько с краю жизни Тусклые, как тени, человечки.

Пейоративный тон этих стихов, бросающих вызов унылым и жалким «людишкам», заставляет вспомнить ранние стихотворные опыты Горького – например, «Легенду о Марко». В её финале главному герою, обезумевшему от любви, с романтической категоричностью противопоставлены другие люди, чья жизнь пуста и бесславна:

А вы на земле проживёте, Как черви слепые живут: Ни сказок о вас не расскажут, Ни песен про вас не споют!

Горький высоко ценил образцы народной поэзии, фольклор. Чего стоят стилизованные под народные поговорки рифмованные присказки Луки в «На дне» или сцена из «Егора Булычова и других», где блаженный Пропотей распевает в экстатическом трансе раёшные стихи: «Не спит еретик, а часики – тик да тик! Кабы – бог… да – кабы мог… да я – не плох, да, да! А – чья беда? Играй, сатана, тебе – воля дана! Стукнула полночь… спел петух ку-ка-ре-ку… тут – конец еретику».

Гуманизм Горького выразился в его пьесах почти так же максималистски, как в ранней прозе. Внимание к психологии героев и поиск эталонных образцов человеческого духа, воспитательные задачи драматурга – всё это провоцировало создание или отталкивающих, или влекущих за собой «человеческих особей». Педалирование их классовой принадлежности часто давало искажённое представление обо всём классе (например, рабочих или интеллигентов). Невзирая на сложность, объёмность главных персонажей многих пьес, их характеры воспринимались зрителями и критиками довольно узко. Например, о главном герое пьесы «Дачники» Суслове советская критика высказывалась резко негативно и призывала бороться с «сусловщиной» как общественно опасным явлением. В один ряд с «сусловщиной» вставали другие подобные определения, хотя отнюдь не всем героям горьковских пьес можно было бы дать однозначную характеристику. Герой пьесы «Варвары» городской голова Редозубов, например, оценивался Луначарским как далеко не худший представитель власти: в нём много созидательной силы и благородства.

Горький мифологизировал рабочий класс и идеализировал образы многих героев-работников. Ефим Левшин в финале «Врагов» произносит плоские лозунги, не вяжущиеся с его речевой манерой. Впрочем, контраст между его резкими словами в финале и его тишайшим поведением в предыдущих действиях драмы должен был заставить зрителя поверить в возможность народного бунта, внезапного и неудержимого никакой силой. Неспроста цензура запретила пьесу к постановке. Восстание люмпенов против интеллигентов, не понимающих тягот жизни простого народа, воплотилось у Горького в финале драмы «Дети солнца» и стало своего рода мифологемой бунта, воспроизводившейся и в более поздних пьесах (например, в «Егоре Булычове и других»).