Максим Горецкий – Виленские коммунары (страница 10)

Будзиловичи имели двоих детей — сына Болеся, ровес­ника мне, и дочку Стасю, маленькую хорошенькую девочку, тихую и очень уж стеснительную. Болесь же был избало­ванный, своевольный мальчишка, сопливый панич. Заведя знакомство, мы с ним нередко носились по двору как уго­релые, и вот пани Будзилович пожаловалась матери, что стоит Болесю поиграть со мной, как назавтра он уже и уро­ков не знает и в гимназию идет безо всякой охоты. Я делал вид, будто верю этим россказням, хотя прекрасно понимал, что пани скупа и боится, как бы мне не перепал лишний кусок на кухне. Это была борьба за хлеб.

Так-то уж я и бегал с Болесем!.. Обычно, когда я прихо­дил, мать старалась улучить свободную минутку, зазывала меня на кухню и усаживала за трехногий столик в углу под лестницей на чердак. Усадит — и велит писать письмо отцу, в село Благовещенское, Киренского уезда, Иркутской губернии. Находилось это село где-то в глухой тайге, кило­метров в трехстах от города Киренска, чуть ли ни за тыщу километров от Иркутска. Письма, как наши, так и отца, часто терялись в пути, а если доходили, то не скоро, через месяц, а то и больше. И это очень охлаждало мой пыл к пи­санию. Пишешь, пишешь — и кто знает, может быть, впустую. Если даже письмо и дойдет, то за такой срок успеешь запамятовать, о чем писал. Кроме того, мать требовала, чтобы я писал обязатель­но по-польски. Диктовать же она не хотела: расскажет, расскажет, а ты сочиняй своим умом. В школе же меня нау­чили писать только по-русски. Ну и натерпелся же я! До слез доходило каждый раз — и со стороны матери и с моей. Мать плакала от жалости к отцу, разговаривая с ним в письмах. Я же плакал с досады, что не получается у меня, как ей хотелось бы. Да и вообще мне было легче насучить дратвы на сто пар сапог, чем сочинить одно письмо. А в другой раз плачу, а самого смех разбирает. Бывало, смеюсь как помешенный.

«Муй дроги пане мэнжу!» — обращается мать в письме к отцу, а мне смешно, хоть ты тресни: ну что она закручивает на господский лад!

— Чего смеешься? Над кем? — грозно спросит мать. И тут же зальется слезами.— Разума у тебя нет в голове, сыночек ты мой! Ничего-то ты не понимаешь! — И вздох­нет.— Уже и отца позабыл, не любишь ты его...

***

Однажды, когда мы с ней писали письмо, на кухню заглянул ни с того ни с сего сам пан Будзилович — лысый, черноусый, в очках. Я испугался его. А он посмотрел на меня, увидел на глазах слезы, подошел ближе, взглянул на мои каракули... Мне стало стыдно. Покраснел, чувст­вую — горят уши. А он обернулся к матери и говорит:

— Знаешь, Анэта, подучить бы надо твоего мальчика. Польскому, да и вообще... Пишет он... неважно...

Не сказал «ни к черту», а только «неважно». Видно, при­надлежал к числу людей на редкость вежливых и не хотел сказать при мне суровое слово правды или был из ясновид­цев, которые считают за лучшее обнадежить человека мяг­костью оценки, чем бить критикой, как дубиной, после чего и подняться не сможешь.

— Проше пана, как же я буду его учить? — заговорила мать обычным теперь для нее страдальческим тоном, хотя это совершенно не шло к ней: пусть она и не выглядела цветущей, но все же была красивая, видная.— Проше пана, я ведь отдала его в учение к сапожнику. Он там хоть про­кормит себя, ремеслу научится. А в школу пойдет — где я наберусь на него?

— Гм... Разве муж ничего тебе не присылает?

— Присылает,— виновато ответила мать.— Как же не присылать! Да ведь...— И замолчала, чтобы не прогово­риться, сколько в самом деле присылает ей отец. Даже вздохнула притворно.

Я хорошо понимал ее хитрость и не удивился. От господ всегда лучше скрывать правду, в какую бы сторону она ни клонилась, хорошую или плохую.

Пан промолчал, покрутил ус и вышел.

XIII

ПАНИЧ-РЕПЕТИТОР

Ученье — свет, а неученье — тьма.

Когда весной господа выехали на дачу, у них в квартире поселился свояк Будзиловича — студент Виктор Ёдка. Будзиловичи происходили из обедневших помещиков Свентянского уезда. Имение, которое было где-то под Брудянишками, продал пану Хвастуновскому еще их отец. Не знаю, кто из братьев Будзиловичей был старше,— должно быть, тот, революционер из Варшавы, что приезжал перво­го мая 1905 или 1906 года в Вильно и выступал на митинге в Закрете. В 1907 году его сослали на каторгу за участие в какой-то экспроприации, и там он вскоре после приезда умер от чахотки. Женат был на вдове. Ее фамилия по пер­вому мужу — Ёдка, от него-то и были у нее дети — дочь Адель, читавшая на митинге в Закрете революционный стишок и так пленившая своей красотой мое средце, и сын — этот самый студент Виктор Ёдка. Виктор не ладил с матерью. Она жила с дочерью в Варшаве, он учился в Петербурге. На каникулы летом приезжал, но не к матери и сестре, а в Вильно, и здесь отирался возле Будзиловичей.

Вся эта сложная родословная господ Будзиловичей и Ёдки стала мне известна значительно позже, когда я под­рос; в ту пору меня больше занимало, как бы сбегать к ма­тери и перехватить у нее чего-нибудь вкусненького — саха­ру кусочек, что ли.

***

Однажды прихожу к ней, как всегда, в воскресенье, а она встречает меня печальной вестью: отец опять в тюрь­ме, в городе Иркутске, за попытку бежать из ссылки, Она держала письмо в руках и плакала. Письмо принесли перед самым моим приходом, читал его матери Виктор Ёдка. Не­много успокоившись, она велела мне умыться (утром я умы­вался у Вержбицких). Принесла мыло, проследила за тем, чтобы не оставил грязи в запах, и только после этого пода­ла чистый вышитый рушничок. Потом дала свой гребень и велела причесаться как следует, но тут же сама стала меня причесывать. Оправила на мне рубаху. Снарядила как шляхтича в сваты. Перекрестилась, взяла за руку и повела в господские покои.

Никогда до этого я не бывал в комнатах господ. Их раз­меры и великолепие превзошли все мои ожидания. Здесь было красивей, чем в костеле...

Перед дверью в кабинет хозяина мы постояли, отды­шались, передохнули. Мать несмело, тихо-тихо постуча­лась в дверь,— простите за сравнение, поскребла, как кошка лапкой... А я до того оробел, что глаза мне застлало туманом и подкосились ноги...

Вошли. На огромном, широченном диване, мягком, должно быть, как подушка, с такой же мягкой высокой спинкой сидели, развалясь: сам пан, инженер Будзилович, и рядом с ним — панич, уже знакомый мне студент. Пан — лысый, с черными вислыми польскими усами, в золотых очках, заправленных за уши. Студент — молодой, румяный, с густой, желтой, что копна ржи, шевелюрой и пушистыми бачками возле ушей, тоже на польский манер. А золотые очки сами держались у него на носике.

— Добрый день, хлопчик! — первым заговорил пан и махнул рукой.

Я понял это так, что он не хочет, чтобы я подходил цело­вать им руки. Но я и не собирался — знал уже, что это мерзко. Потом, помолчав, пан повернулся к студенту и, словно продолжая начатый разговор, сказал:

— Ну что ж... Вот и подучи его за лето немного поль­скому. Ну, и еще чему-нибудь там...

Студент с готовностью встал, подошел ко мне и подал руку.

— А ну, сожми изо всей силы. Сильный ли ты?

Я сжал как мог. Хотел сильнее, но он неловко подал руку.

— Ого, настоящий польский рабочий! — весело, но чу­точку как бы принужденно засмеялся он и по-приятельски похлопал меня по плечу. И вдруг сказал:— И все же те­бе лучше пока что учиться читать-писать, чем тачать са­поги...

Меня будут учить! Радость так и разлилась во мне по всему телу, от сердца до пят. А студент повернулся как-то неестественно и добавил:

— Мы перед твоим отцом обязаны это сделать. Твой отец — польский революционер... Понимаешь? — тряхнул он своими желтыми кудрями и опустился на диван рядом с паном.

***

Учил он меня все лето довольно старательно. Учил читать и писать. Давал заучивать наизусть стихи, вроде «Ешче Польска не сгинэла, пуки мы жиемы». Диктовал тут же пришедшие в голову предложения, вроде: «Нех жие Польска! Hex квитне Польска! Польска бэндзе от можа до можа!» Учил решать задачки, которые придумывал для меня сам. В задачках были польские купцы, они ездили польскими милями, торговали польским сукном на польские злотые. Рассказывал кое-что из истории; в этих рассказах польские короли и гетманы всегда били и москалей, и ка­заков, и турок, и татар, и немцев, а их никто никогда не бил... Знакомил с географией и забирал в польские границы все земли от Риги до Одессы и от Берлина до Москвы...

В конце лета мать попросила его, и он подучил меня немножко русскому. Она убедила себя, что я способен к нау­кам, поэтому решила отдать меня в двухклассное министер­ское училище, что на Стефановской улице, возле вокзала. Там было проще с приемом и учили бесплатно.

Но вот беда: где мне ночевать и как кормиться? Пошла за советом к Вержбицкому. Тот и говорит:

— Пусть учится и живет у меня.

Сперва мать даже не поверила, думала — шутит... Но и тетя Зося сказала:

— Пускай у нас живет. Хоть будет кому с детьми по­сидеть, когда мы с мужем пойдем куда-нибудь вечером.

— А как же с едой? — спросила мать.— Ведь я много платить вам за пропитание не смогу.

— Э-э... какая там плата! — ответил Вержбицкий.— У нас не наестся, так у тебя подкрепится на кухне.

Повеселела мать. Но когда я стал ходить в школу, призадумалась и забеспокоилась. Ей казалось, что если кто учится, то не должен ни за детьми присматривать, ни дратву сучить. Должен быть паничом — и только. Иначе какая это наука?