Максим Ежов – Заказ (страница 2)

Три раза. В грудь. Точка, точка, точка — треугольник, который он практиковал тысячи раз на полигоне. Глушитель глотнул звук, оставив только мягкий чмок — как кто-то хлопнул в ладоши в перчатках.

Мужчина пошатнулся. Посмотрел на свою грудь, на три чёрных отверстия в кашемире. Потом на Алексея. И улыбнулся — снова, но теперь в улыбке было что-то другое. Уважение, может быть. Или развлечение.

— Серебро? — спросил он. — Дерево? Чеснок?

Алексей не ответил. Он уже перезаряжался, уже целился в голову, уже считал траекторию отхода — окно, крыша соседнего дома, двор, машина. Но мужчина двигался быстрее.

Он был у Алексея раньше, чем тот нажал на спуск. Рука — холодная, невероятно сильная — схватила его за запястье и раздавила кость. Алексей услышал хруст, прежде чем почувствовал боль. Глок упал.

Мужчина поднял его одной рукой — Алексея, стоящего на ногах, взрослого мужчину восьмидесяти килограммов — и прижал к стене. Лицо к лицу. Дыхание — отсутствующее, нет, не отсутствующее, а другое, без запаха, без тепла, как будто из рта дул ветер с морозильника.

— Вы видели, — сказал мужчина. Не вопрос. Утверждение. — Это меняет всё.

— Я ничего не видел, — сказал Алексей. Голос был ровным, профессиональным. Он лгал так же хорошо, как убивал.

Мужчина рассмеялся. Смех был тихим, почти интимным.

— Вы лжёте плохо. Для киллера — позорно. Но неважно.

Он приблизил лицо. Алексей видел его зрачки — расширенные, чёрные, без дна. И клыки, которые всё ещё были влажными.

— Я не убью вас сейчас, — прошептал мужчина. — Вы — послание. Послание тому, кто вас послал. Скажите ему: Мы знаем. Скажите ему: это не его игра. Скажите ему: если он пришлёт ещё одного, я найду его быстрее, чем он найдёт меня.

Он отпустил Алексея. Тот упал на колени, хватаясь за сломанное запястье. Боль пришла с опозданием — как всегда, адреналин был быстрее — но когда пришла, она была такой, что мир сузился до красного пятна.

Мужчина прошёл мимо него к двери. Остановился у Кириллова, который всё ещё лежал без движения.

— А вы, Артём, — сказал он, — вы всё ещё полезны. Живые полезнее мёртвых. Пока.

Он поднял программиста на плечо — легко, как мешок с овощами — и вышел. Дверь закрылась. Шаги в подъезде. Затем тишина.

Алексей сидел на полу в тёмной квартире, рядом с трупом женщины, которую звали Таня, с болью в запястье, которая не давала дышать. Он смотрел на свою руку — на странный угол, под которым торчала кисть, — и думал не о том, как ей выбраться. Он думал о глазах мужчины. О старых глазах. О том, что тот сказал: «Мы знаем».

Не «я знаю». Мы.

И вдруг Алексей понял — понял так же ясно, как понимал баллистику пули в ветре, — что его заказ был не на убийство программиста. Его заказ был на что-то другое. На свидетельство. На приманку. На жертвенного ягнёнка, которого привели к волку, чтобы посмотреть, что будет.

Кто-то знал. Кто-то знал про этого мужчину. Кто-то хотел, чтобы Алексей увидел. И теперь Алексей был свидетелем. А свидетелей убирают.

Он поднялся, используя здоровую руку и колено. Нашёл Глок — мужчина не забрал его, возможно, специально, возможно, из презрения. Перезарядил левой рукой, неуклюже, медленно. Затем посмотрел на Таню.

Она лежала на боку, лицом к стене, как будто спала. Но шея — шея была белой, с двумя маленькими отверстиями, из которых не капала кровь. Пустые. Сухие.

Алексей сделал то, чего не делал с семнадцати лет. Он перекрестился. Не потому, что верил. Потому, что не знал, что ещё делать, когда мир перестаёт подчиняться правилам.

Потом он вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел на улицу Рубинштейна. Петербург всё ещё пах мёртвой водой. Но теперь Алексей знал: это был не запах города. Это был запах того, что живёт под ним. Веками. Тихо. Питаясь.

Он сел в «Ладу Весту», завёл мотор, и только тогда — только когда машина тронулась, и он был уверен, что никто не следует, — позволил себе дрожать. Руки тряслись так, что он едва держал руль. Желудок сжался в комок. В горле стоял вкус меди и рвоты.

Он проехал три квартала, свернул во двор, остановился у мусорных баков и выбросил в окно чемодан. Глок, магазины, аммиак, перчатки — всё. Кроме телефона. Телефон он раздавил пяткой и выбросил в другой бак.

Затем он сидел в машине пятнадцать минут, глядя на лобовое стекло, на котором стекали капли дождя. Думал о том, что завтра ему нужно будет найти врача — хорошего, молчаливого, который не задаст вопросов о сломанном запястье. Думал о том, что полтора миллиона никто не переведёт. Думал о том, что заказчик теперь его враг.

И думал о глазах. О старых глазах. О том, что мужчина сказал: «Мы знаем».

Кто мы?

Этот вопрос не давал ему покоя. Этот вопрос заставил его завести машину снова и поехать не к вокзалу, не к аэропорту, не к безопасному месту за городом. Он поехал в центр, к дому на канале Грибоедова, где жила Ева Морозова — бывший майор СК, уволенная за «паранойю», которая три года писала в интернете о вампирах.

Он поехал к ней, потому что она была единственным человеком в России, который мог бы объяснить, во что он только что ввязался.

И потому что, впервые за двадцать лет, он был напуган до такой степени, что готов был верить в любую чушь — лишь бы она помогла выжить.

Глава 2

Канал Грибоедова пах водорослями и выхлопными газами. Лето в Петербурге — это всегда обман: солнце светит, но влажность делает воздух тяжёлым, как ватный тампон, и запахи липнут к коже, просачиваются в поры, оседают в волосах. Алексей шёл по набережной, прижимая сломанную руку к груди, и чувствовал, как пот стекает под повязкой, которую он наложил сам — неуклюже, из куска рубашки.

Рука болела постоянно, но боль стала фоном, как шум прибоя для жителя побережья. Главное — она не мешала думать. А думать нужно было чётко, быстро, без эмоций. Эмоции убивали быстрее, чем любая пуля.

Но прежде чем он пришёл сюда, к этому дому с облупившейся штукатуркой, прошло семьдесят два часа. Три дня, которые начались в той самой машине, припаркованной у мусорных баков, и которые разбили его мир на осколки — острые, как битое стекло, из которого нельзя выбраться, не порезавшись.

Семьдесят два часа назад. 04:17.

Алексей сидел за рулём, дрожа. Руки тряслись так, что он едва держал руль. Не от боли — боль была далеко, за стеной адреналина, который всё ещё вырабатывался в крови. Он дрожал от того, что мир, который он знал двадцать лет, перестал существовать.

Он выбросил чемодан. Раздавил телефон. Но остановиться, сесть в поезд, уехать — он не мог. Не потому, что боялся Морозова. Потому что боялся себя — себя через неделю, месяц, год: человека, который вернулся к заказам, зная, что под городом живут твари, которые пьют кровь, и что кто-то из его мира сотрудничает с ними.

И он думал о прошлом. О том, как всё началось.

Ему было восемнадцать, когда он впервые убил. Не по заказу — по необходимости. Степной район Волгограда, банда, которая контролировала рынок, его отец, который отказался платить. Они пришли ночью, трое, с железными прутами. Алексей спал на кухне, потому что в комнате было душно. Он услышал крики, вбежал с ножом для хлеба — тупым, с пластиковой ручкой. Убил одного, ранил второго, третий убежал. Отец умер через три дня в больнице — внутреннее кровотечение, которое не заметили сразу.

Милиция пришла, но не для ареста. Для предложения. Местный оперативник, майор Крылов, седой, с запахом «Беломора» и разбитыми капиллярами на носу, посмотрел на него и сказал: «У тебя дар. Не трать его на уличную хрень. Я знаю людей».

Так началась его настоящая жизнь. Двадцать лет — от мальчика с ножом для хлеба до профессионала, который не задавал вопросов, не выбирал целей, не чувствовал. Он стал инструментом. И инструменты не думают — они работают.

Он вспоминал свои руки. Как они выглядели в восемнадцать — тонкие, с длинными пальцами, подростковые, с грязью под ногтями. Как они выглядели сейчас — широкие, сухожильные, с шрамами от ожогов (он обжёг левую кисть в двенадцать, играя с бензином и спичками), с мозолями от тренировок, с памятью о каждом выстреле, каждом движении. Руки, которые делали одно дело идеально. Руки, которые больше ничего не умели.

Он вспоминал свою первую профессиональную работу. Двадцать один год, Москва, цель — бизнесмен, который купил долю в чужой компании и отказался отдавать. Алексей ждал три дня в съёмной квартире на окраине, ел консервы, пил воду, не включал свет. В третью ночь цель пришла домой одна, без охраны — редкая ошибка, которую Алексей использовал. Выстрел в затылок, близко, чтобы не промахнуться. Потом — уборка, три часа, каждая поверхность, каждый отпечаток. Он помнил, как его руки не дрожали. Как он не чувствовал ничего — ни вины, ни радости, ни облегчения. Просто задача, выполненная.

Он вспоминал, как перестал чувствовать. Не сразу — постепенно, как отрастают мозоли на ладонях грузчика. Сначала — тошнота после. Потом — тошнота только по утрам. Потом — ничего. Просто пустота, в которой он жил, как в съёмной квартире без личных вещей: есть кровать, есть холодильник, есть душ — чего ещё нужно?

Он вспоминал свои отношения. Женщины, которые приходили и уходили, потому что он не мог дать им то, что они искали — тепло, присутствие, будущее. Он был физически там, но эмоционально — в другом месте, в том же пустом пространстве между заказами. Последняя, Настя, ушла два года назад, сказав: «Ты мёртв внутри. Ты даже не знаешь, что мёртв». Он не спорил. Она была права.