Максим Ермаков – Чистый. Право сильного 2 (страница 1)
Максим Ермаков
Чистый. Право сильного 2
-–
Чистый
Часть первая: Пыль
Глава 1. Город-призрак
Когда ржавая арматура входит в чью-то грудную клетку, звук получается совершенно особенный. Не хруст, нет. Скорее влажный чавкающий шлепок – как если бы вы бросили сырой бифштекс на асфальт. Только громче. И с костным треском на фоне.
Я уже научился различать эти звуки. Можно сказать, профессиональный навык. В этом мире это полезнее, чем уметь читать.
– Бьорн! Слева! – крикнул я, уворачиваясь от лома, которым размахивал здоровенный мужик в кожаном фартуке.
Уходя от удара, я почувствовал, как воздух от лома свистнул у самого уха – ветерок обжёг щёку. Металл просвистел в сантиметре от виска.
– Вижу! – рявкнул гном так, что у меня в ушах зазвенело.
Бьорн развернулся всем корпусом. В руках у него было нечто, напоминающее гибрид охотничьего ружья и корабельной пушки. Он называл эту хреновину «Клык». Патроны к ней Бьорн снаряжал сам – в латунные гильзы толщиной с палец он запихивал всё, что плохо лежало: гвозди, болты, битое стекло. Саму дробь он тоже творчески модифицировал, делая из каждой дробинки молотком маленький кубик. На мой вопрос зачем, он важно отвечал, что я ничего не понимаю в качественном боеприпасе, а с кубиками убойная мощь больше.
– Эй, чучело! – ласково крикнул Бьорн, прицеливаясь. – Лови!
Он нажал на спуск.
Звук выстрела «Клыка» нельзя было назвать просто громким. Это был удар. Физический, ощутимый. Воздух вздрогнул, из-под колёс стоящего рядом ржавого фургона брызнула пыль, и меня на секунду оглушило так, что мир превратился в вату. Я даже не слышал собственного дыхания – только гул в ушах, похожий на шум моря, которого я не слышал много лет.
Мужика в кожаном фартуке разорвало.
Буквально. Торс просто исчез в облаке красных ошмётков. Ноги ещё секунду стояли, дёргаясь в агонии, а потом рухнули в лужу того, что минуту назад было внутренностями. Кровь хлестала так, будто кто-то перевернул ведро с краской. Только краска была тёплая, и пар от неё поднимался в холодном воздухе. Я почувствовал его запах – железный, сладковатый, тошнотворный – даже сквозь вонь разрушенного города.
– Ах ты ж… – выдохнул Бьорн, потирая ушибленное отдачей плечо и кривясь от боли. – Опять ключицу чуть не сломал. Надо уменьшать заряд.
Он опустил ружьё, и я увидел, как на его лице отразилась гримаса – не только от боли, но и от досады. Он провёл ладонью по плечу, массируя, и я заметил, что пальцы у него дрожат. Мелкая, едва заметная дрожь. Отдача у «Клыка» была зверская, даже для гнома.
– Уменьшать? – Я добил второго нападавшего ударом приклада в висок. Хруст черепа был таким сочным, что я почувствовал его вибрацию через автомат. Приклад дрогнул в руках, передавая энергию удара в запястья. Мужик рухнул как подкошенный, из разбитой головы потекла тёмная жижа, смешиваясь с пылью на земле. – Ты его на молекулы разобрал!
– Ну, – Бьорн подошёл к тому, что осталось от противника. Он носком тяжёлого ботинка потрогал кровавое месиво. Что-то хлюпнуло, брызнуло на голенище. Гном брезгливо стряхнул капли о торчащую арматуру. – Да, ты прав, немного перестарался.
Он наклонился, разглядывая останки с профессиональным интересом мясника. Я видел, как его глаза скользят по кускам плоти, что-то оценивая, прикидывая.
– Слушай, Макс, а у людей точно только по одному сердцу? А то тут на два тянет… Или это печень так разлетелась?
– Заткнись и пошли. – Я подхватил трофейный рюкзак, валявшийся рядом с трупом. Тяжёлый. Лямки врезались в пальцы, когда я поднимал. Может, жратва. – Тут могут быть ещё.
– А обыскать? – Бьорн уже шарил по карманам убитого. Точнее, по тому, что от него осталось. Пояс с карманами валялся отдельно, рядом с куском позвоночника. Гном вытащил из кармана блестящую вещицу и довольно хмыкнул. – О, смотри! Зажигалка. И почти целая пачка сигарет. Люди – удивительные существа. Даже мёртвые приносят пользу.
– Только ты их только что убил.
– Ну да. – Бьорн спрятал трофеи в нагрудный карман своей потрёпанной куртки. Карман был уже полон – я слышал звон металла, когда он заталкивал зажигалку внутрь. – А теперь они делятся куревом. Экологичный обмен. Он мне – сигареты, я ему – быструю смерть. Честно?
Я покачал головой и двинулся в сторону пролома в стене, через который мы сюда влезли. Под ногами хрустело битое стекло – звук, от которого до сих пор сводит зубы, сколько ни привыкай. За мной, ворча и матерясь на чём свет стоит, поплёлся Бьорн, на ходу перезаряжая «Клык». Металлический лязг затвора эхом разнёсся по пустому зданию, заметался между голых стен.
– Между прочим, – бубнил он, сплёвывая на пол густую слюну, – если бы ты не решил, что нам позарез нужны патроны у этих уродов, мы бы сейчас пили пиво и ели тушёнку. А вместо этого мы рискуем жизнями ради горстки металлолома.
– Это не металлолом. Это боеприпасы. И твоя зажигалка.
– Моя зажигалка – это культурная ценность. – Гном любовно похлопал себя по карману, и я снова услышал звон металла. – Будешь плохо себя вести – подожгу твою бороду.
– У меня нет бороды.
– Сейчас нет, завтра будет. – Он хрипло усмехнулся. Усмешка перешла в кашель – прокуренные лёгкие давали о себе знать. – Я подожду. Мне не привыкать.
-–
Мы выбрались из пролома на свет божий, щурясь от серого, пасмурного неба. Окраина мегаполиса встретила нас привычным пейзажем. Ржавые остовы машин, застывшие в вечной пробке, словно скелеты доисторических чудовищ. Я провёл рукой по капоту ближайшего – пальцы оставили полосы в толстом слое пыли и ржавчины. Металл крошился под нажатием.
Трамвайные пути, заросшие бурьяном. Обрушенные фасады хрущёвок – бетонные скелеты с чёрными провалами окон, из которых, казалось, сама смерть смотрела на мир. Кое-где на балконах ещё висело бельё, превратившееся в лохмотья, – чья-то прошлая жизнь, застывшая во времени и истлевшая вместе с ним.
Воздух здесь пах гарью, ржавчиной и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. То ли химия, то ли гниль. Я уже привык. Даже нос не зажимаю. Но сегодня запах был сильнее обычного – ветер дул с востока, оттуда, где центр.
Здесь, на окраине, ещё теплилась жизнь. Люди, которым некуда было идти, сбивались в общины. Селились в подвалах и первых этажах, забаррикадировав окна мешками с песком и ржавыми листами жести. Топили сломанной мебелью, собирали дождевую воду в ржавые бочки и боялись выходить наружу после заката.
Потому что ночью город принадлежал другим. Не нам.
Мы шли по разбитой улице, держась ближе к стенам. Бьорн нёс «Клык» на плече, а револьвер «Гром» висел у него на поясе в самодельной кобуре из толстой кожи. Кобура была прикручена к ремню медной проволокой – Бьорн говорил, что так надёжнее. Я пару раз видел, как он перематывал её, когда проволока перетиралась.
Пять патронов, оставшихся к револьверу, были для него бесценным запасом. Я знал, что Бьорн скорее даст отрезать себе руку, чем расстреляет их впустую.
– Сколько у нас сегодня? – спросил Бьорн, кивая на мой рюкзак. Голос у него был хриплый, как с похмелья – хотя пива он не пил уже месяц.
Я мысленно перебрал содержимое, как чётки. Каждый грамм, каждый патрон, каждая спичка.
– Две банки тушёнки, сухари, три патрона для автомата. – Я перечислил, не глядя. – И зажигалка, которую ты спёр у трупа.
– Не спёр, а реквизировал. – Гном обиженно насупился, борода встопорщилась. В бороде запутались мелкие щепки и куски какой-то дряни – видимо, ещё с той свалки, где мы вчера ночевали. – Он ей всё равно пользоваться не планировал. У него планы изменились кардинально.
– Кардинально – это мягко сказано. От него вообще ничего не осталось.
– Ну почему ничего? – Бьорн задумчиво почесал бороду. Из неё посыпался мелкий мусор. – Ноги остались. И, кажется, кусок печени. Если собаки найдут, будет им праздник. А у них, знаешь, тоже жизнь не сахар.
Я только вздохнул. Спорить с гномом – всё равно что объяснять эльфу, почему люди не вирусы. Бесполезно и утомительно.
Мы свернули во двор, где стояло несколько относительно целых пятиэтажек. Между домами были натянуты верёвки с тряпками, в тени сидели женщины, чистившие какую-то зелень. Я заметил, как одна из них – бабка лет семидесяти, сморщенная, как печёное яблоко – ловко орудует ножом, срезая кожуру с каких-то корнеплодов тонкой, почти невидимой стружкой. Навык, отточенный годами выживания.
Мужики чинили забор из обломков дверей, перебрасываясь редкими фразами. Один прибивал доску, и каждый удар молотка отдавался глухим стуком, разносясь по двору. Пахло дымом, помоями и ещё чем-то кислым – то ли квашеная капуста, то ли просто гниль, въевшаяся в эти стены навсегда.
Нас заметили сразу. Ещё бы, такие колоритные.
– Макс вернулся! – крикнул пацан на вышке из арматуры. Голос у него был звонкий, мальчишеский, и от этого контраста с окружающим адом становилось не по себе. – С добычей!
Из подъезда ближайшего дома вышел Дед Матвей. Ватник, ушанка, седая щетина и глаза, которые видели столько дерьма, что им давно пора было на покой. Но покоя не было. Был только этот мир. Он шёл не спеша, опираясь на палку, но всё равно в его походке чувствовалась сила – при случае Матвей мог своей палкой и череп проломить. Я видел однажды, как он это сделал. Быстро, без замаха, просто ткнул остриём в глаз нападавшему. Тот даже пикнуть не успел.