Максим Ермаков – Чистый. Право сильного 2 (страница 3)

– Каких чужих? – Я насторожился. Тело само подобралось, мышцы напряглись.

– Хорошо одетых. – Матвей выпустил дым колечком. Оно повисело в воздухе и распалось. – При оружии, но не стреляли. Ходили по домам, смотрели, выспрашивали. Про детей спрашивали. Особенно про тех, кто «не такой».

У меня внутри похолодело. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я заставил себя разжать пальцы – медленно, с усилием.

– Ловцы? – Бьорн нахмурился так, что его кустистые брови сошлись на переносице. Он перестал ковырять в зубах, щепка замерла в руке. – Откуда они здесь? Им же центр нужен, там энергия.

– Видно, на окраинах тоже ищут. – Матвей посмотрел на меня в упор, и в его глазах я увидел то же, что чувствовал сам: страх. Страх за всех нас. – Ты Аню прячь получше. Если узнают про неё…

– Не узнают. – Я сам себе не верил, но надо было говорить.

– Узнают. – Он достал новую мятую папиросу, неторопливо прикурил, чиркнув спичкой о коробок. Спичка сломалась, он выругался, достал другую. – Узнают, потому что у нас тут язык без костей. Тоха вон уже третью неделю шастает непонятно где. Я за ним слежу.

– Тоха? – переспросил я, хотя уже догадался. – Тот, у которого батя пропал?

– Он самый. – Матвей глубоко затянулся, выпустил дым через нос. – Сначала я думал, горе у человека, с ума сходит. А теперь вижу – слишком часто уходит. И возвращается с едой. Откуда у него еда, если он не охотится?

Бьорн сплюнул на пол. Плевок был тяжёлый, густой – гном явно злился.

– Предатель, значит. Надо бы с ним поговорить. По-гномьи.

– Погоди, – остановил я. – Сначала надо понять, кто за ним стоит. Если это действительно ловцы, мы должны знать, сколько их, где они, что им надо.

– Им надо то, что у тебя есть, – жёстко сказал Матвей, и в его голосе звякнул металл. Он откинулся на спинку стула, и старые доски заскрипели. – Или ты думаешь, они просто так детей ищут? Слышал я про этих… «чистых». Они из детей батарейки делают. Силу качают.

– Знаю. – Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, не давала сорваться. – Знаю, Матвей. Поэтому Аня и сидит взаперти.

– Мало сидеть взаперти. – Старик потушил папиросу о стену и спрятал окурок в карман – пригодится. – Надо быть готовым уйти. В любой момент. Ты понял?

– Понял.

Я понимал. Если ловцы придут за Аней, нам придётся сниматься с места. Бросать эту дыру, этих людей, всё, что мы с таким трудом отстроили. И идти куда-то ещё. В другое место. Где снова будет холодно, голодно и страшно.

Но если это спасёт её – я пойду. Хоть на край света. Хоть в пасть к эльфам. Хоть в самое пекло.

Бьорн положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Рука у него была тяжёлая, мозолистая, тёплая. Я чувствовал тепло даже сквозь куртку.

– Не дрейфь, брат. – Голос у него был неожиданно серьёзным, без обычной хрипотцы. – Моих детей тоже кто-то искал. Может, те же самые. Если они здесь объявятся, я с ними поговорю. Обстоятельно и со вкусом.

– Ты известный переговорщик. – Я усмехнулся.

– Да, у меня есть убойные аргументы. – Он похлопал по револьверу на поясе. – Смертельно убедительные.

Он криво усмехнулся, но в глазах его плескалась такая тоска, что у меня сердце защемило.

– А знаешь, что самое смешное? – продолжил он тихо. – Я ведь даже не знаю, живы ли мои. Может, их уже давно нет. Может, они там, где лучше, чем здесь. Но я всё равно ищу. Потому что если перестать искать, то зачем тогда вообще вставать по утрам?

– Чтобы пиво пить, – машинально ответил я, чтобы разрядить обстановку.

– Это само собой. – Бьорн хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не сложился пополам. – Пиво – это святое. Но семья – святее. Пошли, брат. Надо Аню кормить. А то отощала совсем, скоро сдуется как шарик.

Мы вышли от Матвея, и я посмотрел на заходящее солнце. Красное, мутное, как глаз больного. Город на горизонте чернел разбитыми башнями, похожими на сломанные зубы. Где-то там, в центре, жили маги. Чистые. Те, кто считал нас пылью.

Интересно, они знали, что пыль бывает разная? Есть та, что просто лежит, а есть та, что в глаза летит. И глаза выедает.

Я проверил автомат. Три патрона. Мало. Надо будет сходить ещё. Может, завтра.

А пока – ужин. Тушёнка, сухари и разговоры с дочкой о том, какой Бьорн смешной и как она хочет яблоко.

Яблок у нас не было. Но была надежда, что когда-нибудь появятся.

А без надежды, как говорил Бьорн, даже пиво не в кайф.

-–

Ночью я не спал. Сидел у двери, прижимал к себе автомат и слушал, как дышит Аня. Ровно, спокойно, по-детски. Иногда она всхлипывала во сне – наверное, снилось что-то страшное. Я не будил. Пусть спит.

Рядом посапывал Бьорн, уронив голову на стол. Во сне он бормотал что-то на своём языке – то ли молитвы, то ли проклятия, то ли звал кого-то по имени. Один раз отчётливо произнёс: «Ильза, не ходи туда». И затих.

За окнами выл ветер, завывая в разбитых стёклах верхних этажей. Звук был тоскливый, протяжный – будто сам город оплакивал свою погибель. Где-то далеко слышался вой пострашнее – то ли звери, то ли те, кто уже не люди.

Я смотрел на руки. В темноте не было видно, но я знал, что они в мозолях, ссадинах и старой крови, въевшейся в трещины кожи. Интересно, они когда-нибудь отмоются до конца? Или так и будут пахнуть железом?

Мысль пришла неожиданно. Холодная, спокойная, чужая почти.

Сколько ты уже убил, Макс?

Я не считал. Перестал считать после того леса. После эльфов. После того, как я застрелил того эльфа-подростка. Он был такой молодой. Наверное, его тоже кто-то ждал.

Но если бы я не убил его, он бы убил меня. Или Аню.

Выбор простой. Как топор. Или ты, или тебя.

Я смотрел на спящую дочь. Живая. Тёплая. Грудка вздымается и опускается в ровном ритме.

Значит, всё правильно.

Завтра будет новый день. Новые твари. Новая кровь.

А сегодня – тишина.

– Бьорн, – шепнул я в темноту. – Спишь?

– Уже нет, – проворчал гном, не поднимая головы. Голос у него был сонный, злой. – Ты сопишь как паровоз. Я думал, эльфы нагрянули.

– Не нагрянули. Просто думаю.

– О чём?

– О том, сколько ещё можно.

Бьорн молчал долго. Потом я услышал, как он вздохнул, тяжело, со свистом.

– Знаешь, Макс, у моего народа есть поговорка: «Если ты устал – отдохни. Если отдохнул, но всё ещё устал – значит, ты либо болен, либо просто ноешь». – Он поднял голову, и в темноте блеснули его глаза. – Ты не болен. Так что не ной.

– Это ты сейчас эту поговорку придумал?

– Моя поговорка – гномья мудрость. – Он хрипло усмехнулся. – Проверенная веками. А веками, между прочим, гномы выживали там, где люди дохли как мухи. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что мы не ныли. Мы пили пиво и шли дальше. – Он почесал бороду, и я услышал, как ногти скребут по волосам. – Так что давай, брат. Завтра у нас тяжёлый день. Надо будет Тоху пасти, ловцов искать, патроны добывать. А ты тут философию развёл. Спи давай.

– Легко сказать.

– А кто говорил, что будет легко? Тот, кто это говорил, наверное, сейчас в раю. Или в аду. – Он зевнул, громко, даже с лёгким подвыванием. – Но точно не здесь.

Я усмехнулся. Спорить с Бьорном – дохлый номер.

Закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл.

И снился мне яблоневый сад. Белый цвет, такой чистый, что глаза режет. Аня бегала между деревьями и смеялась, и смех этот разлетался эхом. А я сидел на траве и смотрел на неё. И знал, что всё хорошо. Что нет ни эльфов, ни магов, ни смерти. Только мы. И яблоки.

Проснулся я от собственного крика.

Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Автомат в руках, палец на спуске. Бьорн уже был на ногах, сжимал «Клык» и дико вращал глазами.

– Что? – прошипел он. – Где?