Максим Демидов – Железобетонные хроники 1. Платиновый путь (страница 12)
Время близилось уже часам к пяти. Спасибо Брендону за то, что притащил мне мою одежду с номера. А то ходил бы как бомж с подворотни.
Мы с Брендоном временно расстались, ему нужно было по делам в казармы. Я же побрел в сторону вокзала, к коменданту. Выслушивать еще и от Лукаса.
Интересно, а что было вчера? Забыл спросить у Брендона. Идиот.
– Алекс, как дела? – стандартно спросил Лукас, едва завидев меня, выходящего из-за угла к двери здания коменданта.
– Отвратительно, Лукас, – ответил я, дав ему краба. Рукопожатие такое своеобразное.
– Странно, что у тебя нет гигантской шишки, – захихикал Лукас, показывая мне на лоб. – Твоей башкой дверь открыли. Мы помочь хотели снова, но не удержались и заржали оба с Брендоном. – Уже явно угорая, продолжил Лукас. А я узнал, почему Брендон допустил такой сценарий, – он там ржал, стоял, скотина.
– Ладно, успокойся, – попытался урезонить я его.
– Что было ночью, я уже понял примерно. Мне больше интересно, что было вчера. День вообще из головы выпал, – спросил про болтающийся вопрос в голове.
– В больничке лежал. К рассвету, когда мы уже уводили тебя побитого из клуба, ты орал про нож, который потерял в баре. Мы оставили тебя снаружи, и я клянусь, там вообще никого не было. Буквально пару минут мы спрашивали про нож у охранников, поискали у мест, где ты сидел, и вышли, не найдя ничего. А ты уже валяешься с пробитой головой. Мы даже не видели, чтобы кто-то рядом был, – прояснил ситуацию Лукас. – После этого потащили тебя в больничку, и ты там целый день лежал. Ты как вообще чувствуешь себя?
– Будто в меня поезд врезался, – кинул я сравнение.
– Ладно. Я уже решил дела у коменданта. Пойдем позавтракаем, пару моментов обсудим с тобой. Про отца тоже. – Последнюю фразу сказал он немного тише.
Мы прошли от вокзала обратно в сторону медцентра, но чуть в сторону, на край холма, где этот центр располагался. Топая на вершину холма, я увидел вывеску с блинчиком и улыбающимся латиносом с усами. Блинная, как я понял.
Зашли в небольшое заведение, оно построено на сваях, имеет три террасы. Довольно много народу, видно, что из местных. Все кушают блинчики, точнее, нечто на них похожее. Панкейки называются. Живот у меня отчаянно забурлил.
Решили присесть за столик на улице, заказали панкейки из оранжевой пшеницы – такой продукт, тоже измененный, но тем не менее один из немногих безвредных. Побочек за ним не наблюдается. Недорогой к тому же, так что входит в состав большинства концентратов. А сами концентраты по сути полуфабрикаты, такие же, как были в магазинах прошлого. Приготовленные котлетки там, суши, буррито и прочее. Только состав – сплошная химия и такие вот растения вперемешку с натуральными продуктами, но по минимуму. Единственный безопасный вариант – кушать что-то из ГМО растений и животных.
Я и Лукас молчали. Пока ждал заказ, наблюдал за городом, дул легкий прохладный ветер, что для этого времени необычно. Температура, можно сказать, аномальная, прохладно слегка. Лукас читал буклет, видимо, из той больнички. Там же институт и находится.
Мысли прервала официантка. Быстро разложила наш заказ, еще горяченький, очень свежо пахнет, прям будто в пекарне нахожусь. Вот они, усилители вкуса и запаха в действии!
– Бон аппетит, – сказал я Лукасу.
– Приятного, Алекс.
Видно, что Лукас решил поговорить после еды, следуя правилу «когда я ем, я глух и нем». Зашло, видимо. Панкейки, если честно, разочаровали. Я очень люблю блинчики со сгущенкой. Раскладываешь блинчик, тоненький, с порами, намазываешь сгущенку по всему блинчику слоем. Я люблю заворачивать в трубочку, чтобы сгущенка стекала на блинчик ниже, откусывать по кусочку с обильно текущей сгущенкой и запивая чаем. Ммм. Идеально.
В панкейках все по-другому. Есть порция налитого джема, сидишь, режешь себе его как торт и пихаешь в пасть. Вкусно, конечно, но того ритуала не хватает, как с блинчиками. Слишком уж панкейки для этого толстые. Да и дополнительная порция джема стоит дороговато.
Да я не самый разборчивый в правильной и полезной еде. Но счастливый в эти моменты.
– Алекс. Может, еще по чаю? – Закончив есть, предложил Лукас.
– Да, давай.
Лукас сделал жест, стуча по маленькому чайнику ложкой, привлекая внимание. Показал палец вверх около чайника. Видимо, так в Калифорнии принято просить добавки. Странно немного выглядит, как по мне.
– Завтра поедем на похороны. Моя мама уже в пути сюда, как мне сказал комендант. Поэтому приезжай к воротам к обеду. Мы после этого завтрака разойдемся. Мне нужно побыть с ней. – Его голос как будто повзрослел. Я даже не думал, что он успел уже с матерью поговорить. Несмотря на горе, смог организовать поездку, решил взять на себя все, что связано с его семьей и похоронами. Нечего перечислять дальше. Сильный у Алана сын, все-таки.
– Я понимаю, Лукас. Я могу присутствовать на похоронах?
– Разумеется. Думаешь, зачем я попросил тебя к обеду приехать? – Даже удивился моему тупому вопросу Лукас.
– Не знаю, сам не свой, – буркнул я, наливая Лукасу чай, который только что принесли. Ну и себе, конечно.
– Так вот, еще кое-что. Я помню, как ты смотрел на нож моего отца. А свой ты потерял.
– Погоди, ты же не… – не мог я подобрать слов.
– Я хочу, чтобы ты его взял. – Он достал нож в ножнах Алана. Сияющий, будто только что из кузницы вышел на прилавок премиального магазина для избранных.
– Это нож твоего отца, оставь это себе на память. Вещь-то в этих краях уникальная, – пошел я в отказ. Конечно! Как я могу такое принять, я знаком с Аланом несколько дней. С чего такие почести?
– Да я бы ни за что бы тебе его не отдал в любой другой ситуации. Даже не продал бы! – Немного обозлился он, ставя нож на центр стола со стуком. – Он другом тебя называл, понимаешь? Друзей нынче хер сыщешь. Вы бок о бок с ним были, когда я в штаны ходил от страха в сраной низине! Понимаешь? Теперь я как глава семьи хочу отдать тебе это как подарок другу. – Невероятно эмоционально, непривычно выпалил он эти слова. Не могу я отказать. Нельзя.
– Благодарю тебя, Лукас. Он будет со мной постоянно. – Я принял нож. Встал и повесил ножны себе на пояс. Отстегнул фиксатор и взял рукоятку. Лежит идеально. Баланс для меня лучше не найти. Я пожал руку Лукасу. Крепко. Он тоже.
– Не знаю, как выразить свою благодарность за такое доверие, – глаза у меня чуть покраснели. Слезы наворачиваются.
– Выразишь на похоронах, – снова серьезным тоном сказал Лукас.
– После всего этого нам нужно встретиться в институте. Когда я рассказал о том, как добрался и о тебе, а тебя, кажется, узнали.
Жара.
Она навалилась с самого утра, тяжелая, влажная и беспощадная. Воздух густой, как сироп, им не дышали – его ели, и каждый глоток обжигал легкие. Солнце в белесом небе Калифорнии превратило город в гигантскую пароварку. Я стоял на мосту, чувствуя, как воротник рубахи, в которую так идиотски вырядился, прилипает к шее. Надеялся на вчерашнюю прохладу, ан нет – пекло вернулось с утроенной силой. Судя по осунувшимся, потным лицам прохожих, я был не одинок в своих страданиях.
Внизу, под крутыми устоями моста, текла река. Неширокая, но быстрая, с водой мутно-стального оттенка. Смотрел на водовороты, на пену у опор, и это хоть как-то отвлекало. Сделал глоток из походной фляги – прохладный чай с лаймом, тот самый, что делают в Тринити. Кисло-горьковатый, он хоть ненадолго возвращал ощущение свежести. Этим же чаем, словно последним причастием, запил пару таблеток. «Artshock». «Артишоки», как я их мысленно окрестил. Печень, прощай, ты у меня была героем. Хотя они вроде для печени?
Через три с половиной часа нужно быть у ворот. На похороны Алана. Нельзя опоздать. Нельзя подвести. Мысль об этом сжимала виски туже, чем жара.
Конвой с матерью Лукаса прибыл вчера, без происшествий. Утром, по пути на рынок, заскочил к коменданту – проверить, узнать последние новости. Старый прапорщик с лицом, напоминавшим потрепанный жизнью гранит, лишь кивнул: «Всё чисто, сынок. Ждут». От этого «всё чисто» стало ещё тяжелее. Потому что ничего не было чисто. Внутри – пограничная зона, выжженная дотла.
После прогулки, быстро переоделся в номере в темные тона. Спустя три часа я уже стоял у ворот, глядя, как подъезжает похоронный кортеж.
Жара не отступала, становясь лишь фоном для другого, внутреннего огня. Я стоял в стороне, давая семье пространство. Хелен, жена Алана… Господи. Она постарела лет на пять за эти несколько дней. Лицо, прежде такое живое, осунулось, кожа натянулась на скулах, а под глазами залегли тёмные, влажные тени. Она не рыдала. Она просто стояла, и горе висело на ней тяжелым, невидимым плащом, сгибая плечи.
Лукас держался с потрясающей, почти пугающей выдержкой. Он был опорой. Тихо что-то говорил матери на ухо, одна его рука лежала у неё на спине, твердая и уверенная. Он казался сейчас старше своих лет, приняв на себя бремя главы семьи.
Я не знал, когда и как подойти. Вставить себя в эту камерную сцену скорби казалось кощунством. Переминался с ноги на ногу, чувствуя себя лишним, чужаком на этом священном ритуале прощания.
Именно Лукас меня заметил. Его взгляд, серьёзный и уставший, нашёл меня в толпе. Он не улыбнулся, лишь коротко, почти незаметно кивнул и сделал ладонью неторопливый, приглашающий жест: