Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 64)

Я расшифровывал реплики Чероди и думал не о лицин, а о нас. О наших взлётах, требующих гор трупов и морей крови. О цивилизации, вылепленной войнами. И о том, что бы стали делать мои соотечественники, имей они встроенное в тело универсальное химическое оружие, плюс инструмент для преобразования всего живого, плюс намертво вмонтированный в мозг моральный кодекс творца…

И наблюдательный Чероди быстро понял, что я отвлёкся. Он сделал вид, что сейчас дотронется до моего носа пальцем с запахом «улыбнись», похожим на слабый аромат яблочного мусса. Не дотронулся — это было бы грубо с их точки зрения.

— Ты сравниваешь? — спросил он.

— Ты догадался? — удивился я.

— Это просто, — сказал Чероди. — И я сравниваю.

После того, как Калюжный открыл лицин глаза на то, что мы можем заподозрить их в желании убить кого-нибудь из нас, а Динька имел срывающую все покровы беседу с Цвиком, в этом «сравниваю» я не усмотрел ничего удивительного.

— Не в нашу пользу… — сорвалось у меня.

Запах Чероди потёк, меняясь от «невозможно» к «поражён» — и дальше, в аромат, который можно обозначить, как «смешная ошибка».

— Вы — парадоксальное совершенство, — сказал Чероди вслух и подкрепил слова запахом. «Совершенство» — безошибочно: ландыш и молодая женщина. «Парадокс» — сладковатый насекомый запах, который я не могу определить и назвать.

— Ты шутишь, — сказал я. Не спросил. Я не мог представить себе контекст, в котором эти слова не звучали бы шуткой.

Чероди возразил краткой фразой, построенной как «наше вот это — таково, а ваше — таково», но уловить суть мне не удалось, и я снова принялся разгадывать ароматический ребус. Иногда в такие моменты я зверски завидовал парням, ограничивающимся в беседах простыми и конкретными словами, именами вещественного мира — им удавалось договориться легче. Я, общаясь с лицин, вечно увязал в отвлечённостях — хоть, подозреваю, эта затянувшаяся угадайка и позволяла лучше узнать и их язык, и их мировоззрение.

Чероди давно понял, что я пытаюсь докопаться до сути. Наши диалоги, переходившие то в его ароматические шоу, то в обоюдные кукольные представления, порой продолжались часами. Меня восхищали его терпение и изобретательность… впрочем, я уже успел узнать, что Чероди, как сказали бы на Земле, педагог-дефектолог, из клана, специализирующегося на обучении речи детей с физическими недостатками. Лично он работал с теми малышами, у которых либо плохо с обонянием, либо недоразвиты ароматические железы — заболевание, очевидно, встречалось не чаще врождённой слепоты у людей Земли, но случалось. Он имел, как я понял, большой опыт, обучив говорить множество больных малышей — и я привык думать, что Чероди в душе считает нас своими дефективными воспитанниками.

Но, похоже, я ошибся.

Через полчаса мучений я расшифровал его хлёсткий афоризм: «Наша цивилизация строится на поведении, а ваша — на поступках». Чероди вывел его из нашей доброй воли, которая заставляет нас вести себя дружелюбно вопреки внушающим страх и злобу бессознательным инстинктам нашего вида.

— То, что лицин делают, не задумываясь, для землян — тяжёлый выбор, — сказал он. — И меня восхищает цивилизация существ, разумных и дружелюбных вопреки собственной природе.

— Мы примитивны и тщеславны, — сказал я по-русски и тут же попытался перевести. — Хочу сказать: очень просты и любим похвалу сверх всякой меры. И дружелюбны не всегда.

— Все любят похвалу, даже насекомые, — весело возразил Чероди. — И полагаю, что вы сложнее, чем ты говоришь. И мы тоже дружелюбны не всегда. У нас много общего.

Пока я пытался это осознать, Чероди заговорил о женщинах. Похвастался:

— Радзико очень меня обрадовала: она сочла мои гены полезными для клана Кэлдзи. Моя работа не позволяет мне остаться здесь надолго, но я оставлю тут ребёнка. Его родит Нганизо, завтра. Я ведь ещё не говорил тебе?

Это сообщение, признаться, меня немного ошарашило. Конечно, девицы восхищались нашим великолепным наставником безмерно, и в его романе с Нганизо, пушистой кудрявой блондинкой, специалистом, похоже, по цветам, в общем, не было ничего невероятного. Но подход…

— Ты влюблён в Нганизо? — спросил я.

— Она — мёд для меня, — сказал Чероди. — Она, Илинго и Гзицино.

Не та любовь. Чувства, скорее, братские. Не страсть.

— А в кого-нибудь ты влюблён? — спросил я.

Чероди улыбнулся.

— Есть клан, где я принят. Цэнди, — слово мне ни о чём не сказало, но Чероди сопроводил его запахом фруктового торта. — Есть женщина по имени Дзинцизо, — запах того белого клевера, который у нас дома называют «кашкой», — родившая мальчика с моими генами. Есть женщина, которую зовут Гвиро, — солоноватый, свежий запах моря. — Она родила мальчика и девочку. У меня есть дочь в клане, где я принят, — сообщил Чероди с мускусным ароматом гордости.

— Девочка — это возможность когда-нибудь стать отцом матриарха? — спросил я, улыбаясь в ответ.

— Девочка — это особое доверие клана, — уточнил Чероди. — Мальчик — это подарок клана мужчине, который принят и многое для клана делает, — запах «отец» — «сын» — «одуванчик над полем». — А девочка — особое доверие, потому что она останется в клане навсегда вместе с генами своего отца. Нганизо тоже родит дочь, потому что старшие клана Кэлдзи сочли мои гены ценными. Я польщён, — «сердце тает», тонкий запах льда и, видимо, подснежников.

— А с Илинго и Гзицино ты тоже был? — почему-то прямое местное словечко «гзерд» у меня с языка не идёт, кажется слишком физиологичным.

— Был где? — а Чероди так и не научился понимать эвфемизмы, не понимает даже, зачем они нужны.

— Гзерд?

— Да, — удивился он. — Но генетическая совместимость с остальными оказалась не идеальной.

Спать — можно с кем угодно — кроме, разве что, нас, непонятных не вполне людей. Но рожать — только с разрешения матриарха и её советниц-генетиков. В семейных установках лицин всё чётко оговаривается: забота о здоровье клана — прежде всего.

— А твои подруги из клана Цэнди не обидятся, если узнают, что ты ласкаешь тут чужих женщин? — спросил я, пытаясь передать интонацией факт подначки.

Чероди ожидаемо не понял:

— С чего бы им обижаться? Они порадуются: мои гены считаются принадлежащими их клану.

Лицин не знают ревности. И крутить любовь могут прилюдно, и втроём могут, и сообщить одному мужчине о другом могут. И весь клан в курсе, кто, с кем и что — дело житейское, а отношения обычно очень дружеские, настолько дружеские, как почти никогда не бывает на Земле. Только вот рожать без разрешения матриарха женщинам — табу. Гзицино даже пыталась объяснить мне про биохимический замок, который снимает матриарх или кто-то из её свиты — но это оказалось для меня слишком сложным.

Я понял только, что всё, связанное с детьми, планируется очень жёстко. Уточняя, спросил у Чероди:

— А женщинам Кэлдзи можно родить от тебя только одну девочку?

— Да, — сказал он с тенью удивления: элементарная вещь, которую мы уже обсуждали. — Матриарх Радзико планирует на ближайший год трёх девочек — мою дочь и ещё двух от тех, кто прибыл помогать вам знакомиться с лицин. Больше девочки не нужны, у клана ещё есть планы на мальчиков.

При их отношениях с миром точное планирование семьи — необходимая вещь.

— А у Нганизо мог появиться мальчик? — спросил я. — Ну, вдруг?

Чероди, улыбаясь, махнул ладонью:

— Она была открыта для дочери, а не для сына.

— А она тебе об этом сказала?

— Конечно, — и Чероди любопытно развил мысль фразой и запахом, которые мне не удалось перевести точно. Нечто, вроде «её внутренним воротам пришлось выбирать из моих семян подходящие» — смущающая непосредственность.

А потом поразил меня приглашением прийти к Нганизо, чтобы взглянуть на рождение его дочери.

— Матриарх хотела бы вашего присутствия на празднике — твоего и твоих родичей, — сказал он.

Я понял, что отказываться нельзя, нетактично, восхитился и поблагодарил — но приглашение меня не обрадовало. Если начистоту — мне было почти страшно. Я оказался совершенно не готовым морально.

Женщина-лицин раскрыта настолько, что может рожать в окружении толпы родственников и друзей. А я — землянин, для меня все эти женские дела — табу, табу и табу. Стыд тут смешан со страхом и ещё с чем-то — мне и самому не разобраться толком, почему так коротит в спинном мозгу и встаёт дыбом весь мой земной небогатый волосяной покров.

Я помню, как пытался объяснить биологам, насколько тяжело и опасно рожают наши женщины на нашей родине — а они требовали подробностей. Им, видимо, тоже было не уложить в голове, как можно ассоциировать такую радостную и замечательную вещь с болью, страданиями и смертельным риском. Они попросту не понимали, как мы вообще дожили до цивилизации с квалифицированной медицинской помощью, если так непутёво, так опасно размножаемся…

И я не сумел объяснить, какими кромешными вещами окружена в нашем мире вся эта сфера, всё то, что у лицин так радостно и просто. Некоторые вещи никак не шли у меня с языка; возможно, владей Калюжный языком лицин лучше, он мог бы… но я до сих пор не уверен, что это нужно было сказать нашим очень искренним и очень откровенным друзьям.

Я не посмел возразить Чероди, но после поделился опасениями, почти страхами, с Гзицино, моим ближайшим другом здесь.

— Я думала, что они тебе нравятся, Чероди и Нганизо, — сказала Гзицино слегка огорчённо. — И ещё: ведь это матриарх позволила тебя пригласить. Это намёк.