Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 65)

— Конечно, нравятся! — возразил я, обнимая сестрёнку — сказал тихонько, в самое плюшевое ушко, которое дёрнулось, как кошачье. — Но намёка я не понял.

— Матриарх полагает, что к вам надлежит относиться как к детям клана Кэлдзи, — ошарашила меня Гзицино. — Как к родным, а не принятым детям. Поэтому вы и живёте в этом доме. Вы уйдёте отсюда, как наши… — и рассмеялась. — Не знаю, как сказать. Родные приёмыши!

Я зарылся лицом в её роскошную рыжую гриву, чуя, как с каждым моим вдохом меняется её запах, ускользающий запах девушки-поэта, которая мыслит ароматическими балладами. Родной дом — летний дождь — светящиеся цветы — мёд, обозначающий и любовь, и тепло — печенье из плодов местного хлебного, вернее, печеньевого дерева — молоко и чистая шёрстка юной матери…

— Милая, — сказал я по-русски, чувствуя, как горят мои щёки, — не постигаю, зачем мы вам сдались… — и, когда она повернула ко мне свой настороженный носик и вопросительный взгляд, перевёл: — Мы ведь не нужны Кэлдзи. У нас нет профессий. Мы вам ничем не помогаем. У нас негодные гены.

Гзицино тихонько рассмеялась.

— Как нам жаль, что вы — другой вид, — сказала она, ткнувшись влажным носиком в мой висок. — Нам — женщинам. Мы чуем ценные качества в вас.

Кто бы дома чуял в нас ценные качества… Бедное мы пушечное мясо, расходный материал опасных экспериментов, те самые жалкие мальчишки, которыми всегда и за всё расплачивались во все времена существования нашей цивилизации!

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Мы — просто бродяги.

Бродяги — не ругательное слово. Бродяги — мужчины в поисках воли и доли, юноши в поисках счастья… Однако, возможно, расходный генетический материал, лотерейные билеты этого мира. Надо думать, и здесь выигрывает не каждый.

— Мы все — и матриарх — чуем в вас упрямую силу, — сказала Гзицино, ласкаясь, как котёнок. — Силу воды, сметающей все преграды… силу стихии. Никто не понимает, как вам удаётся обуздать её правилами.

— А нам и не удаётся, — сказал я грустно. — Далеко не всем. Скажем, Сергей…

Гзицино прыснула, совсем по-человечески, вернее, по-девичьи.

— О-о! Зергей великолепен! Мы все огорчаемся, что он настолько чужд. Сила-сила-сила! Как у хищного зверя! Поразительно и интересно.

Ну да. Как и везде — дикарь вызывает интерес определённого рода.

— Не только он, — сказала Гзицино, лукаво улыбаясь. — Какой ты смешной! У тебя такое лицо, будто я сказала, что ты — хуже. А ведь ты знаешь, что именно ты нравишься мне больше всех пришельцев. Вы сильные и ранимые. Очень сильные и очень ранимые. Как это совместить?

— Нужен совсем другой мир, — сказал я.

— И ещё, — продолжала Гзицино, поправляя в волосах цветы, — ты не должен говорить, что вы ничего не делаете. Вы заняты постижением мира — и позволяете нам постигать вас. Ваш разум и вот это, — она сорвала две былинки и скрутила вместе.

В первый момент я не понял — но довольно жалкие остатки déjà vu, которые проявлялись всё слабее и реже, вдруг выдернули то ли из памяти, то ли из будущего стеклянную модель… Впрочем, в попытках найти с нами общий язык Чероди скрутил два цветных шнурка в вот такую же плетёнку, безмерно узнаваемую спираль ДНК.

Ох, ты ж, подумал я восхищённо и почти испуганно. А ведь вы же придумаете, как использовать «вот это», мастера биотехнологий! Вы же всё сделаете, чтобы нас присвоить — именно сделать своими, совсем своими. Вам интересно, вы нашли в нас ценные качества — и вы уж постараетесь забрать и использовать нашу стихийную дикарскую силу…

Кроме изучения, Чероди, Цодинг и их группа ищут способы нас ассимилировать. И не просто включить в жизнь местного социума, но и использовать нас как биологический материал.

А Витьке с его конспирологическими бреднями такое даже в голову не пришло! И никому из нас не пришло! О, этот мир лицин, мирный-мирный, дружелюбный до предела, безопасный по определению…

И тут же мне стало смешно. Мы должны цепляться за свои бесценные гены, как патриоты неизвестно где находящейся Земли? Мне что, стало жаль для наших радушных хозяев генетического материала?

А вы довольно пошлый человек, предводитель!

— О чём ты думаешь, так улыбаясь? — с любопытством спросила Гзицино.

— Глупости, пушистенькая, — сказал я и поцеловал её в переносицу. — Уморительные глупости.

Разумеется, мы пошли.

Правда, Калюжный ожидаемо заявил, что его-то ноги на этом шабаше полного бесстыдства точно не будет. Мол, лицин, бездуховные создания, окончательно потеряли всякую совесть, а он человек приличный. Не знаю, убедил ли его я, пытаясь объяснить, что не стоит мерить мерками земных и довольно сомнительных правил нравственности поведение иномирных существ, или Витя, пообещавший «дать Серому в нюх», если он немедленно не прекратит выпендриваться — но, так или иначе, вопрос был решён.

И мы видели, как наши друзья-Кэлдзи и их гости готовятся к празднику.

Они переодевали в новую одежду и украшали цветами эти жутковатые «статуи» — мумии прародителей клана. В процессе, по-моему, обнимали их и что-то шептали в их уши. Ограду вокруг пантеона и Дерева увешали новыми орехами-пупсиками, украшенными пёстрыми нитками, бусинками и прочей мишурой.

— Что это за штучки? — спросил я у Гзицино.

Она рассмеялась и дала мне несколько «пупсиков».

— Сушёные плоды Дерева. Они появляются ближе к осени, сейчас — ещё зелёные и их нельзя использовать, поэтому мы берём прошлогодние. Это — старый обычай, ещё времени До Книг: считается, что каждая такая фигурка — это письмо от человека Хозяевам Мира. Предки их хранят и передают. Иногда приходит ответ.

— Ответ?

Гзицино показала мне почерневший треснувший орешек:

— Этот — не сбудется. А вот этот, — она показала орешек, из которого проглядывал зелёный носик побега, — согласие Хозяев. Тот, кто загадал, потом отнесёт его в лес и закопает на Поляне Деревьев… Всё это пустяки, суеверия… но многим нравится в это играть.

Я сорвал травинку, обмотал орешек вокруг «талии», завязал кончик травинки петелькой — и повесил на ограду под одобрительные возгласы лицин.

— Пусть Хозяева пошлют здоровья малютке, — сказал я Гзицино, и она восхищённо вскинула раскрытые ладони, брызнув целой радугой запахов, как шампанским.

Лицин украшали себя, мир вокруг и нас. Развеселившиеся девушки надели ожерелье из каких-то гладких, переливающихся, как опалы, шариков на шею смутившемуся Калюжному; Виктор и Динька щеголяли в венках из светящихся цветов на отрастающих волосах. Мне Гзицино подарила совершенно фантастическое пончо, связанное из зелёных и золотых нитей, бусин, узелков, звёздочек и бахромы. Детвора, обычно бегающая почти нагишом, стала похожа на самоходные клумбочки.

Над фабрикой-кухней и окрестными постройками плыли ароматы готовящегося пира.

И в этой праздничной суете нам было тревожно, несмотря ни на что. Только у Цвика блестели глаза и кончик носа, он был радостно взвинчен, как и вся его родня, и болтал, не переставая, благоухая по всей ароматической гамме. Пытался соответствовать только Динька.

Когда нас позвали к виновнице торжества, у меня ощутимо стукнуло сердце. Я переглянулся с Виктором, который, по-моему, чувствовал ровно то же самое.

— Отвал башки, — сказал Виктор шёпотом, и мы вошли в здание, где ещё не были никогда.

Освещённый цветами коридор вёл в круглый зал, полный гостей. На возвышении, цветущая, как целый розовый куст, сидела госпожа Радзико в окружении своих фрейлин — и напротив неё на ложе из живого серебристого плюша полулежала Нганизо, нагишом, с белыми цветами в волосах, с выражением мечтательного ожидания. Чероди стоял на коленях у ложа, обнимая Нганизо за талию, и вылизывал её живот; он уже успел прилизать мелкую шёрстку на её теле дорожкой шириной в два пальца, ведущей от гениталий к сумке. Сумка Нганизо уже не выглядела плотно прижатой, словно её владелица расслабила мышцы, приоткрыв вход.

Гости расположились вокруг, среди них было полно детей — и именно детей больше всего и завораживало всё это действо. Все молчали, как мне показалось, почти благоговейно.

Госпожа Радзико чуть улыбнулась и жестом приказала нам приблизиться; мы подошли и встали у её кресла, как почётный караул.

Отвлёкшись на матриарха, я упустил первый миг появления малышки на свет. Понял только, что этот миг был абсолютно лишён и боли, и драматизма: когда я повернулся к Нганизо, новорождённый детёныш уже цеплялся лапками с булавочную головку за её светлую пушистую шерсть.

Откровенно говоря, я не ожидал такого зрелища.

Детёныш был удивительно крохотный, скорее зародыш, чем младенец — тёмно-красный и, кажется, полупрозрачный, длиной с большой палец руки, никак не больше; он словно состоял только из головки и лапок с микроскопическими пальцами. Приходилось поверить лицин на слово, что родилась именно девочка: определить это на глаз я бы не смог ни за что.

Несмотря на нереальную крохотность, младенец оказался вполне живым и очень целеустремлённым существом. Он вёл себя так, будто знал, куда ему надо попасть — и невероятно трудолюбиво, хватаясь лапками за шерстинки, полз вверх, к входу в сумку матери.

Все присутствующие затаили дыхание. Я ощутил, как горячо лицин желают новорождённому существу лёгкого пути — и вспомнил часто цитируемые строки местного классического стихотворения, которые перевёл с языка запахов как «Долгий путь приводит в Эдем». Это была аллегория жизненного пути, пути парня-бродяги в поисках нового дома и любви и пути новорождённого младенца по вылизанному отцом животу матери — к её сумке.