Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 66)

Чтобы преодолеть бесконечно тяжёлый путь в ладонь длиной, малышке пришлось потратить минуты три, никак не меньше — и когда она скрылась в сумке, за моей спиной вдруг шумно, облегчённо вздохнул Калюжный.

— Фу, блин! — вырвалось у него, по-моему, из глубины души. — Я уже переживать начал, ёлки!

И сделав три шага, прежде чем мы успели его остановить, Сергей присел на корточки рядом с Нганизо и Чероди.

— Слышь, — сказал он, безбожно мешая русские слова со словами лицин, — я тебя поздравляю, в натуре. Она будет крутая баба, боец, ёлки! — и вытер вспотевший лоб ладонью.

Нганизо улыбнулась, блеснув влажными глазами, и нежно коснулась пальчиком его раскрасневшейся физиономии: тонкий ванильный аромат «видзин»-«безопасно» и зелёное свежее благоухание её благодарности.

Калюжный слегка смутился и, спохватившись, протянул руку Чероди, жестом «я тя понимаю, братан». Мы рассказывали Чероди о земном обычае пожимать руку — и он понял, коснулся руки Сергея и оставил на ней слишком сложное для Калюжного ароматическое послание. Там было что-то о братстве, любви, общности, радости и восхищении новой жизнью.

Калюжный в тщетной попытке его расшифровать внюхался в собственную ладонь, сморщился всем лицом, изо всех сил пытаясь не чихнуть — но всё-таки оглушительно чихнул, окончательно смутился и пробормотал:

— Ага. И тебе того же.

Его жест, глуповатый, но неожиданно искренний, развеселил всех. Девицы, щебеча, как стайка канареек, помогали Нганизо встать с ложа и накрывали её плетёной шалью в белых вязаных лотосах. Чероди обменивался ароматическими пожеланиями с парнями. Малыш, с ног до головы в голубеньких цветочках, напоминающих лобелию, застенчиво улыбаясь, подёргал Калюжного за брючину, а когда тот повернулся, протянул ему плод рдзи, похожий на земляничину-переросток. Госпожа Радзико изволили изъявить королевскую милость — от её сухонькой ладошки в комнате повеяло цветущим весенним лугом, а сказала она, если я верно понял: «Мои новые внучата потихоньку осваиваются и привыкают».

Только неугомонный Виктор вполголоса говорил Нгилану, отойдя с ним в сторонку:

— А чего ж вы не помогаете мелким-то? Трудно же дитю, сразу видно — у него ещё и ручек-то толком нету…

— Это чрезвычайно важный момент, — объяснил Нгилан. — Движения младенца стимулируют его начать дышать самостоятельно, включают и нервную систему, и органы чувств.

— А! — Виктор понимающе кивнул.

— Кроме того, — продолжал Нгилан, — кожный покров у младенца ещё не сформирован до конца — прикосновение руки взрослого может причинить ему боль, а без перчатки — даже химический ожог.

— А! Точно же — ваши железы… А я даже стреманулся вначале: как это — баба рожает, а врачей нет. Пока тебя не увидел — мандражил сильно, — признался Виктор.

— Я здесь на случай, если небо рухнет, — улыбнулся Нгилан. — Профилактикой любых возможных проблем при родах заняты женщины, тут присутствовали шесть профессионалок — при том, что прогноз на редкость благоприятный. Не надо волноваться.

— Просто у нас всё совсем по-другому, — сказал Виктор, но ему не дали развить тему. Появившаяся в зале для родов девушка позвала всех на пир — и мы покинули комнату вместе со свитой матриарха и молодыми родителями.

Весь день до вечера оказался сплошной феерией. Я не предполагал, что лицин умеют праздновать с таким размахом — для нас, землян, это был день сплошных чудес. Мы видели, как на родословном древе Кэлдзи, прямо из глубины тёмного «стекла», как по волшебству проступают новые знаки, выведенные то ли командой разумных бактерий, то ли ещё каким-то непостижимым магическим действом. Удивительный инструмент, гротескная конструкция из реек, трубок, планок, падающих и катящихся стеклянных шариков, вынесенный из резиденции Радзико и настроенный местными юношами, заиграл ни на что не похожую удивительную мелодию, в которой слышались то рожки, то скрипка, то фортепьяно, то что-то вообще не определимое земным ухом. Мелодия текла и менялась, как, пересыпаясь, меняются мерцающие орнаменты в калейдоскопе — и к ней присоединились Гзицино и Цвик, импровизируя на флейтах. Мы впервые увидели, как лицин танцуют — и волны ароматов окружали танцоров, создавая действу дополнительные, трудно уловимые человеческим восприятием смыслы.

Пир был по-настоящему великолепен. Чероди играл с малышами в ароматические загадки, к нему присоединились ещё несколько взрослых — и игра начала напоминать земного «крокодила»: дружно угадывали, по всей вероятности, образы из книг или ароматических передач по кэлдзи (не назвать ли их, скорее, ароматическими фильмами?) Молодые лицин затеяли сложную игру, в которой надо было бегать и передавать друг другу шарики с ароматическими метками; нас звали, но никто из землян не сумел понять правила — и оставалось только смотреть.

А потом начало темнеть, воздух посвежел — и в нём отчётливо запахло августом, приближающимся концом лета. Пришлые биологи устроили в сумерках заключительный номер — световое шоу, созданное, как я понял, целым сонмом дрессированных светлячков, ярких, как ракеты праздничного фейерверка; в финале удивительной красоты и стройности воздушного танца светлячки спустились на волосы и одежду восхищённых девушек, превратив их в танцующих фей…

Это было потрясающе здорово. Я смотрел, как Динька возится с лицинской малышнёй, весь в светлячках, как Цвик и Гданг учат танцевать Калюжного, ржущего, как конь, как Виктор разговаривает с Нгиланом, я обнимал Гзицино, лежащую головкой на моём плече — и никак не мог понять, откуда в чистой радости этого дня взялась тревога.

Беспокойство впилось мне под ребро длинной иглой. Куда бы я ни смотрел, о чём бы ни думал, я чувствовал её холодное, безжалостное острие…

Цвиктанг

Лето пришло к повороту.

Как всегда с приближением осени, сперва изменился запах — и первыми по-другому запахли вечера. Острее, холоднее и тоньше, *с оттенком остывающей влажной земли и будущих заморозков*. Уже потом листва начала менять цвет, а трава подсохла. Вечера становились всё темнее, а трава седела от росы.

Мои братья-пришельцы за это лето стали больше братьями, меньше — пришельцами. Я думаю, что в темноте любой принял бы кого-нибудь из этих ребят за урождённого юношу клана Кэлдзи — со странностями, но Кэлдзи; так пахла не только их одежда, но и тела. У них, правда, не было решительно никаких способностей для общения ни с грибами, ни с Народом — но мы не падали духом, мы были убеждены, что они непременно найдут, где применить свои особенные таланты.

Скажем, Дзениз вполне мог бы работать с Чероди: он с лёгкостью находил общий язык с другими, не прибегая к Старшей Речи. Это талант редкий и необыкновенный. Чероди даже приглашал его в клан Цэнди, к своим товарищам-воспитателям и врачам — и Дзениз почти согласился, как только закончит другие дела. Арди интересовал лингвистов и филологов — его талантом была Первая Речь. Вигдор сам заинтересовался защитными системами и системами оповещения, он дружил с Лангри и постоянно его о чём-то расспрашивал.

Только Зергею было сложно придумать, чем заняться, и он присматривался буквально ко всему, что попадалось ему на глаза. Но у всех пришельцев ещё было время; мы собирались уйти вместе, в Общий Посёлок Дрой, неподалёку от которого располагался Приют Генетиков, самый большой в наших краях. К началу осени туда ради общения с пришельцами собирались и генетики, и антропологи, и биохимики со всего северо-запада континента Цдар. Мои друзья собирались прожить там целую зиму, чтобы дать возможность учёным выяснить как можно больше.

Я собрался идти с ними. Во-первых, я хотел взглянуть на ярмарку в Общем Посёлке. Во-вторых, мне тоже хотелось заглянуть в Приют Генетиков хоть одним глазком: хоть я и не генетик, всё равно интересно — и ещё я надеялся, что там могут работать пришлые издалека специалисты по паукообразным. Вдруг мне удастся осуществить мою любимую мечту, подружиться с крутым профи и потом поселиться в клане арахнологов!

В сущности, я уже понял, что наши с пришельцами пути разойдутся, как это ни печально. Дзениз, несмотря на все мои усилия, так и не полюбил пауков — нет, он признавал их пользу, но работать с ними решительно не хотел. А мне было далеко до него в таланте понимать людей, не прибегая ко Второй Речи — значит, не работать нам в одной области.

Гзицино, я заметил, тоже огорчало, что пришельцы уходят. Ей нравился Арди.

— Знаешь, братец, — сказала она мне даже, — иногда я жалею до боли в груди, что Арди рождён в другом мире. Он уйдёт, не оставив в нашем клане ребёнка…

— В нашем клане *в твоей сумке*? — хихикнул я и, сказав, сообразил, что она может и обидеться.

Но она только улыбнулась, глядя куда-то вверх и мимо:

— Не твоё дело *почему бы и нет*, - и мечты окружали её, как туман. Что-то такое там смутно обонялось, о дальних странствиях, о Семени Дома…

В общем, я узнал, что амбиции у моей старшей сестрёнки достойны удивления или даже восхищения. Я впервые подумал, что и женщина может покинуть своих родных — не в героической сказке, а на самом деле. Ведь откуда-то берутся легендарные Родоначальницы, о которых потом пишут в книгах и поют песни!

А Нгилан и биологи, между тем, говорили, что пришельцы, кроме прочего, предоставили чрезвычайно интересный биоматериал. Я даже предположил бы, что одна из целей визита пришельцев в Приют Генетиков — это их *вероятное* потомство в нашем мире. Не клоны, конечно — клонирование тут ничего не изменит и никуда не приведёт. Возможно, они думают о совсем уникальном эксперименте, может, даже о химере… хоть это и звучит сейчас, как фантастика.