Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 63)

Цвик сказал шёпотом:

— Дзин, я половину слов не понимаю, — но, судя по лицу, ему хватило тех, которые он понял.

Мне надо было заткнуться, но меня понесло.

— А той зимой во дворе алкаш замёрз. И никто даже не удивился особенно. Просто утром приехала труповозка, подобрала — и всё. А в высотке напротив какой-то парень с крыши сбросился — или сбросили его. Разбился вдребезги. В девяностые у нас во дворе у братков разборки были, так они по машине дали очередь из автомата — всех в мясо там… Двор — «цанджач» целиком, понимаешь?

Цвик смотрел на меня во все глаза и всё повторял тихонько:

— Нет, Дзин, нет, я не знаю все эти слова. Я не понимаю, — ну, а я-то понимал хорошо: у него просто не укладывалось между ушей.

Ему было никак не составить правдоподобную картину из этого бреда. Тогда я сказал попросту:

— Пока я жил в том доме, в доме и вокруг убили человек пять. И ещё, может, столько же умерли сами по себе, но нехорошо. У вас ведь не пьют…

Цвик удивился:

— Почему? Пьют…

— Спирт не пьют. Чтоб окосеть… чтоб весело стало, ну… — и я ему скорчил пьяную морду. — Чтобы — вот так.

Он здорово меня удивил — похоже, понял.

— Вот так — лгин-го, весело и глупо. Скорпионы, красные сороконожки… — и я видел, как ему отвратительно. Как законченный синячина отвратителен породистому трезвеннику. Но Цвик понял, это было удивительно и, пожалуй, грустно.

— К сороконожкам можно так привыкнуть, чтобы ошалеть до полной дури? — спросил я, и Цвик грустно согласился.

— Значит, ты понимаешь про алкашей?

— «Алгаж» — это тот, кто привык к сороконожкам или скорпионам? Потерял «я»?

— Да.

— Им тяжело помочь. Они умирают. Это неверный выбор.

— Но среди Кэлдзи таких нет?

— В хорошем доме таких быть не может. Это — порченые гены.

— Значит, у вас алкаш тоже может замёрзнуть на улице? — сказал я. Не порадовало, но… я же — человек, мне уже было стыдно до острой боли где-то под рёбрами, стыдно за людей. А раз у лицин тоже попадались такие фрукты — можно было не стыдиться хотя бы этого.

А Цвик печально шевельнул ушами и утвердительно моргнул. У них веки демонстративно опустить-поднять — как у нас кивок. Я увидел, что он этим тоже не гордится.

И ещё я понял, что мир лицин — тоже не эдем, а они — не ангелы ушастые. Мне даже стало на секундочку полегче — пока я не вспомнил про войны.

Цвик в это время тоже что-то обдумывал. И спросил, ужасно смущаясь — от него пахло младенцем и цветочным мёдом, «я — неопытный птенец или весенний цветок, не сердись, если ужасно ошибусь»:

— Дзин, а Зергей кого-нибудь убивал? В вашем мире?

Я аж задохнулся.

— Нет, конечно! Что ты!.. а, ты про нож? Нет, не убивал, конечно. Он… ну, как тебе сказать… он пугает. Делает вид, что может и убить. Чтобы те, кто вправду может, к нему не цеплялись. Как-то так.

Цвик расслабился, и очень заметно: у него даже усы больше не нацеливались вперёд, а распустились в стороны. Я его успокоил.

— В вашем мире бывают такие тяжёлые конфликты… — сказал Цвик медленно, будто пытался что-то обдумать или представить себе. — Убить — не «хен-кер»…

— Вообще-то, убить — «хен-кер», — сказал я. — Но… как бы… ну… у нас же нельзя наложить биохимическое табу. А словами многим и не объяснишь.

— Есть такие глупые? — удивился Цвик. — Или такие злые? Или чарг… не чуют чужую боль? Тупые? Каменные, деревянные, как те генетики, которые «цанджач»?

Но тут мне пришла в голову ещё одна мысль.

— Цвик, — сказал я, — а вот если… Ну, вот Кэлдзи принадлежит эта земля, да? Сад. Лес вокруг. А если она кому-нибудь другому понравится, и её захотят отобрать? Ну, какие-нибудь бродяги соберутся вместе и решат…

Цвик удивился до глубины души:

— Это же «хен-кер»! Есть «до-рди», защита. Её ставят «гзинз-рди», как Лангри. А все… — наверное, он сказал «разрешения» или «пароли», — всегда у матриарха. Ты думаешь, может прийти кто-то злой? Кто может забрать чужое без спроса — вор?

Ему это было даже смешно. Думая о том, как забавно, что я простых вещей не понимаю, Цвик немного развеселился, а я чувствовал себя виноватым, что сейчас снова его огорчу. Но хотел договорить.

— Понимаешь, — сказал я, — у нас защиты нет.

И умница-Цвик сразу всё понял. Ему даже не потребовалось объяснять. Но радости ему эта мысль не прибавила.

— Я догадался, зачем Зергей носит этот нож, — сказал он. — И зачем он ходил с дубиной. Вы можете только драться, да? Если кто-то нарушает табу, вы ничего не можете сделать, только бить его. Палкой. Или ножом. Чтобы остановить.

— Да, братишка, — сказал я. — И вот представь: какой-нибудь клан живёт бедно, а твой — богато. И те, кто бедно, думают: надо пойти к этим жирным и всё у них забрать. И идут толпой. И можно только драться. Не хочешь, чтобы твоих сестрёнок и маму убили и всё отобрали — надо пришлых убить.

Цвик поднял страдающие, но понимающие и даже сочувствующие глаза.

— Ты ходил?

— Ты почти угадал, — сказал я. — Меня уже начали учить. Нас всех уже начали. Ну это… отбиваться, если кто придёт. Или пойти с нашей толпой. Мне это не нравилось и Артику не нравилось, но нельзя у нас отказываться, «хен».

И Цвик сделал радостный вывод:

— Так вы сбежали! А я так и думал.

— Почти, — сказал я. — Почти что сбежали.

Я чувствовал себя таким уставшим, будто целый день грузил кирпичи. По-моему, Цвик тоже устал, но старался не подать виду.

Цвик ткнул меня носом в нос. Улыбнулся:

— Ты пахнешь мыслями. Грустными мыслями. Хочу, чтобы стало веселее — завтра праздник. Нганизо родит ребёнка Чероди, это славно, да? Будем радоваться, Дзин — и делать что-нибудь хорошее.

— Насчёт хорошего — пойдём в сад? — предложил я. — Может, надо кому-нибудь помочь?

Цвик сделал запах «хорошо», и мы вместе пошли вниз. У меня на душе стало чуть-чуть легче. Мне не надо было рассказывать, как на самом деле выглядит война. Цвик как-то представил её себе — и ладно. Пусть так — в общих чертах.

Иначе — как объяснить, что у нас вся планета могла бы быть «цанджач», если бы мы умели так вот биохимически проклинать? По части ненависти лицин до нас, землян, явно далеко.

Я шёл рядом с Цвиком и не знал, завидовать лицин с их хитрой системой или радоваться, что у нас нет этого встроенного биохимического оружия. Потому что, подозреваю, у любой тётки в автобусе, у любого гопаря с похмелья — хватило бы ненависти к соседям по планете на целый «цанджач», запросто.

А та ненависть, которую наши СМИ поливают бензином, как костёр, — ненависть, вспыхивающая перед войнами, делёжка территорий, выяснение, кто прав, всякий нацизм и прочая дрянь, — просто сожгла бы весь наш мир к чёртовой матери. И всё.

День был очень тёплый, солнце светило — но мне было зябко от этих мыслей.

Арди

Я беседовал с Чероди о политике. И о дипломатии. Масштаб поражал воображение.

Я догадывался, но не мог себе представить до конца: нити грибницы, соединяющие поселения лицин, сплетались в глобальную информационную сеть, в живой Интернет, через который шли новости — и через который договаривались друг с другом кланы профессионалов.

Грибница соединяла жителей целого континента. Между четырьмя материками мира лицин держали связь иначе, но с имеющимся словарным запасом ни Чероди не был способен это объяснить, ни я — понять. Транспортное сообщение оказалось исключительно воздушным — лицин не доверяли кораблям и боялись их, как вообще боялись воды, зато воздух был для многих желанной и любимой стихией. Мы довольно часто видели серебряные и пёстрые аэростаты и золотистые дирижабли, даже с земли огромные, неторопливо проплывающие над землями Кэлдзи в неведомые дальние края.

Грибная связь имела много каналов. По одному каналу шло общее вещание, которое транслировали кланы, специализирующиеся на собирании новостей. По другим отправлялись сообщения коллегам, личные письма и просьбы о помощи. Торговых директорий в грибной сети не было — местные торговые сделки традиционно совершались при личных контактах.

Я выяснил, что политика в представлении Чероди — это умение договариваться с кланами других специализаций о сложных совместных делах. Дипломатия — способность составлять долгосрочные генетические прогнозы и культивировать генофонд клана, отбирая самых лучших юношей и мужчин. И политика, и дипломатия представлялись ему делом сугубо женским, требующим дружелюбия, эмпатии и материнской просветлённости. Мужик, боец и пахарь, с точки зрения лицин, должен был заниматься более рискованными вещами: ставить опасные эксперименты, осваивать новые земли, переносить гены родного клана на другой конец земли. Творчество лицин в отдельное понятие не выделяли; им казалось, что творчество — это самое естественное состояние любого живого существа.

Лицин, видите ли, всегда было не слишком много. Они жёстко контролируют рождаемость, чтобы… как бы это перевести? Скажем, чтобы не обременять собой сверх меры окружающий живой мир. Мир лицин и остальной мир должны пребывать в незыблемом равновесии. На определённой территории должно жить столько обитателей, сколько территория может прокормить — и, соответственно, сколько требуется, чтобы поддерживать территорию в порядке. Больше — это плохо. Поэтому никаких трудовых порывов громадными трудящимися массами: лицин всю свою историю думали, как сделать нечто максимально эффективно и минимальными силами.