Максим Далин – Убить некроманта (страница 55)

Нет, я не наслаждался. Думал, что в этот раз буду, но снова не вышло. Я был удовлетворён – да. Справедливо – да, поэтому правильно. Но по-прежнему неприятно. Просто интриган, подлец и подонок, грязно подохший, как ему и положено. И всё.

Розамунда пронаблюдала. И в истерике не билась. Снова стала ужасно спокойная, даже надменная. Спокойно посмотрела, как её кобель агонизирует, а потом её вырвало. Слабая человеческая плоть всё дело испортила.

А я приказал гвардейцам отвести её в приёмную. Там пол гладкий и места много.

Оскар говорит:

– Может быть, вы, мой дорогой государь, подождёте до завтра? Идёт уже третий час пополуночи. Конечно, нынче, на исходе лета, светает поздно, но всё-таки…

– Князь, – говорю, – я всё понимаю. Я бы даже отпустил ваших младших отдыхать. Но сам ждать не стану. Не терплю быть должен, особенно – Тем Самым. А то ведь они могут и сами взять, если подумают, что я выплату задерживаю.

Он не стал спорить, конечно. Только заметил:

– Я думаю, вы можете взять Рейнольда в столицу, не так ли, ваше драгоценное величество? Он не заменит Клода, конечно, он ещё молод и не слишком силен… но он будет безусловно предан вам, добрейший государь. Морис отпустит его. Все понимают: вампир не забывает таких милостей. Он может сопровождать вас вместе с Агнессой. Если, конечно, вам не будет неприятно видеть его после…

Я посмотрел на рыжего вампира – и он кинулся к моим ногам. Я ему улыбнулся через силу и подал руку.

– Возьму, – говорю. – Я люблю детей Сумерек, Князь. Мне не будет неприятно.

– Прекрасно, – ответил Оскар. – Встаньте, Рейнольд. Можете считать, что сегодня ночью вам повезло. Сопровождайте меня в гостиную.

Дал понять, что сам на ритуал смотреть не станет и другим вампирам не позволит. Молодец, правильно.

– Оскар, – говорю, – присмотрите за Питером, пожалуйста. И чтобы никто его душу не отпустил, пока я не вернусь. Мне его душа на этом свете нужна.

Оскар кивнул и сделал Питеру знак следовать за ним. Мой бродяжка попытался было протестовать, но я никаких аргументов не принимал. Приказал уйти.

Питер уже разок покормил собой Тех Самых, думаю. Довольно с него.

Так что в приёмной я оказался наедине с Розамундой. Не в счёт же скелеты.

Она сидела в резном кресле и смотрела, как я рисую пентаграмму на полу. С занятной смесью презрения, страха и ещё чего-то – может, ожидала моей милости. Молчала. Мне и подавно говорить было не о чем. Но промолчать до конца, разумеется, не сумела.

– Дольф, – сказала странным тоном – почти капризным. – Ты не можешь меня убить. Ты должен простить меня.

– Почему? – спрашиваю. Через плечо.

– Я же твоя жена, – говорит. – Я королева. Я же королева.

– Я сегодня ночью убил, можно сказать, свою мать, – говорю. – Она тоже была королевой. И что?

Она встала, подошла.

– Не наступи, – говорю. – Знак входа в ад.

Она подобрала подол.

– Дольф, – говорит. – Ты же знаешь, что сам в этом виноват. Ты… Я… я же была так несчастна с тобой… а ты всё время надо мной издевался… ты же позволял себе любые мерзости, девок, мальчишек, трупы – а я просто полюбила… мужчину, который меня понимал… только однажды…

– Розамунда, – говорю, – сядь, мешаешь.

И тут мне ещё больше помешали. Поскольку дверь стукнула, а гвардейцы не дёрнулись, я понял, что это Питер явился. Я бросил уголь.

– Я тебе что приказал? – говорю. – Я тебя выдеру.

А он смотрит на пентаграмму – зрачки широченные. И шепчет:

– Господи, вы опять Этих зовёте? Я останусь с вами на всякий случай, а?

Я рявкнул:

– Пошёл прочь! Не зли меня.

Кивает: «сейчас, сейчас», но не уходит. По лицу вижу: боится за меня, слишком хорошо представляет эту часть работы. Каким-то образом догадался в прошлый раз, что мне помогает его общество. Я ему улыбнулся, но говорю:

– Нет, иди, мальчик, иди. Я справлюсь.

И тут вдруг прорезалась Розамунда:

– Питер… ты же Питер, да? Скажи своему королю, что он не должен жестоко поступать со мной. Ты же не ненавидишь женщин, верно?

Питер зыркнул на неё зло, а она продолжила, да так любезно и жалобно:

– Питер, ну что ж ты? Ведь я не сделала тебе ничего плохого, правда? И твоему государю не причинила вреда… просто я слабая, я несчастная, я ошиблась… ведь все ошибаются…

Я подобрал свой уголёк и стал дорисовывать. Я очень хорошо помню, как думал, что закончу спокойно, пока моя девка пытается подлизаться к бродяге, а перед тем как открыть выход, выставлю его вон. Я не торопился. Я знал, что моего лиса ей нипочём не уболтать: он ей не простит.

Но услышал, как Питер ахнул и ругнулся за моей спиной, когда чертил последнюю линию.

Я обернулся. Питер стоял и смотрел на меня. Лицо у него было совершенно потерянное. Потерянное и беспомощное.

– Мальчик, – говорю, – в чём дело?

Он улыбнулся виновато, пробормотал: «Простите, больно что-то» – и завалился на мои руки. А меня ужас прошил насквозь, как громовой удар.

Я его встряхнул, смахнул волосы с его лица и увидел… я часто видел это. Не ошибиться. Глаза остекленели. Но хуже того – я почувствовал.

Этот тёплый толчок. Душа отошла.

Шпилька. Волосы растрёпанные, её коса держалась на одной шпильке. Золотая роза с маленьким бриллиантом сверху, а снизу – стальное остриё. Жарко было в замке. Питер остался в рубахе, где-то бросил куртку. Сквозь рубаху, под лопатку. Золотая роза, а вокруг пятно крови. Совсем небольшое.

Какой профессиональный удар, подумал я. Как точно. Как странно.

Розамунда смотрела на меня с каким-то весёлым удивлением – и вдруг хихикнула.

– Ой, Дольф, – говорит. Удивлённо и со смешком. – А это, оказывается, так легко… Вы, мужчины, так это преподносите… а это так легко! Это же даже не нож! Надо же… я даже и не ожидала, что у меня получится!

Я подумал: он повернулся к ней спиной. И я поворачивался. И никто из нас не обратил внимания на эту шпильку. И для гвардейцев шпилька – не оружие, а королева – не боец. А мой Дар уже в этой пентаграмме: я же не ждал удара в спину… шпилькой… от жены…

Я сконцентрировал Дар на Тех Самых. А Питер… учуял… предвидел… подставился…

Боялся за меня. Почему бы? Что ему в своё время Клод говорил? Что ему Оскар сказал? Что он думал, мой бродяга…

Я его осторожно положил на пол. Вытащил шпильку. Длиной пальцев шесть, очень хорошо достала до сердца и отточена отлично. Художественная работа. Я задрал рукав и воткнул шпильку в запястье.

У Розамунды вытянулось лицо. Она не понимала.

Я выдернул эту дрянь из руки и бросил в центр звёздочки. Капнул туда же кровью. Он вышел как по маслу. Какая-то особенная разновидность: с раздвоенным языком и рогами, закрученными в спирали, острыми концами вперёд. И дым от него валил красноватый, воняющий серой сильнее обычного.

И Розамунда заорала.

Демон уставился на меня своими текучими огнями, улыбнулся железным лицом, прошелестел:

– Щедрый подарок, тёмный государь.

– Не подарок, – говорю. – Взятка. Скажи мне, только что отошедшая душа принадлежит вам?

– Да, – отвечает. – Грешная душа, принадлежит почти с рождения.

– Великолепно, – говорю. – Это взятка за её свободу. Достаточно?

Ухмыльнулся.

– Тёмный государь, всё во власти Господа…

– Кто же спорит, – говорю. – Но дайте Питеру подняться, а потом пусть уж Высший Судия решает. Высший, не вы.

Кажется, демон огорчился. Но спорить не стал. Только склонил голову. Ещё бы.