Максим Далин – Убить некроманта (страница 54)

Он отрицательно мотал головой, но – уже прижимая мою руку к губам. Не того был возраста и не тех силёнок, чтобы устоять против проклятой крови. Пока он пил, я ощущал, насколько он мне теперь принадлежит. А думал о том, что, прости Господи, ужасный разговор с матушкой на этом свете не состоится. И мне в ближайшее время не придётся ей рассказать, как я отношусь к её выбору…

– Вы, как обычно, проявляете великодушие к тем, кто совершил безрассудный поступок, мой добрейший государь? – сказал Оскар, улыбаясь.

– Просто не имею привычки карать младших подданных за недосмотр сильных мира сего, – говорю. – Вы же ясно сказали им: Розамунда, Роджер и Людвиг. Всех прочих можно. Мальчишка просто подставился, вот и всё.

Оскар лишь руками развёл.

А я не без удовольствия пронаблюдал, как рана вампира начала закрываться, и жестом приказал Рейнольду меня сопровождать. В покои Розамунды. Вместе с Оскаром, Питером и скелетами.

Пора, в конце концов, заняться настоящим делом. Но, Господь свидетель, как же мне не хотелось туда идти!

Я, некромант, видел в жизни очень много мерзкого. Но ничего отвратительнее, чем та сцена в спальне Розамунды, мне не случалось видеть никогда.

Они рыдали друг у друга в объятиях. Какой пассаж. Рыдали – и резко заткнулись. Обернулись ко мне, когда я распахнул дверь. И я не знал, что омерзительнее: растрёпанная, полуодетая Розамунда с кусачим выражением мокрого лица, как у осы, или красная зарёванная усатая морда Роджера.

Наверное, всё-таки второе. Но я не уверен.

А скорбно поднятые брови Роджера тут же опустились к переносице. И какая же потрясающая сила эмоций отразилась на его роже! Какая сметающая ярость – и какая безнадёжная.

Моё счастье, что он не был некромантом. Я сейчас ненавидел Роджера куда меньше, чем он меня, – сложный бы вышел поединок. Он прожигал меня глазами, а я смотрел на него и его девку и не чувствовал ничего, кроме гадливости.

И не знал, что сказать. Так почему-то случалось постоянно. Каждый раз, собираясь в бой, ожидаешь, что твой враг – человек. Боец. Ненавидишь его страстно, как равного себе. А потом видишь Ричарда Золотого Сокола или этого Роджера, тварь жестокую, подлую и мелкую. Не только для ненависти мелкую – даже для слов. И я молчал. Поэтому не выдержал Роджер. Вскочил. В рубахе, распахнутой на волосатой груди, и в наскоро напяленных панталонах – меня затошнило. Уставился на меня в упор, сжал кулаки, прошипел:

– Демон, хитрый демон! Весь ад сюда притащил, тварь?

– Нет, – говорю. – Много вам чести – поднимать целый ад.

Он улыбнулся, вернее – осклабился, как пёс:

– Ничего, некромант, ничего… Недолго тебе бесчинствовать, Святой Орден тебе покажет, как строптивых взнуздывают. И шлюхи тьмы тебе не помогут.

Ишь ты, думаю. Один наш общий знакомый вроде бы при жизни называл вампиров «шлюхами тьмы», да?

– Роджер, – говорю, – монах умер. Мой Питер ему воткнул нож в глаз. Так что монах тебе не поможет и не отомстит за тебя, напрасно надеешься. Между прочим, ты ему исповедовался? Он тоже знал, что ты с чужой женой валяешься? Как Иерарх? Тоже считал, что вы с Розамундой развлекаетесь на благо государства и во имя Небес?

Роджер в лице переменился.

– Демон! – шипит. – Хитрющий, подлый демон! Развратник, убийца! Тебя послали из ада на землю, чтобы причинять вред, ты сеешь только смерть, ты всем приносишь горе, ты всем ненавистен! Ты…

Мне надоело.

– Роджер, – говорю, – ближе к делу.

Вскинулся:

– К делу?!

– Ну да, – говорю. – Дело в том, что ты обрюхатил мою жену и зарился на мою корону. Факты, правда?

Как у него изменилось лицо… Он представить себе не мог, сколько я знаю о его планах. Он выдохнул и замолчал. Зато Розамунда, которая всё это время сидела, скрутившись в узел, забившись в угол, бледная – и молча сверкала на меня глазами, подала голос.

– Ты! – выкрикнула, даже щёки загорелись. – Великий государь! Не тебе об этом заикаться, не тебе! Ты же не мужчина, Дольф, ты дрянь! Я-то давно тебя знаю, хорошо! Тебе непонятны чистые чувства, ты на них не способен, тебя привлекает только грязь, грязь и кровь – ненавижу, я ненавижу тебя!

Похорошела в этот момент. Я улыбнулся.

– Сколько лет, – говорю, – я ждал этого признания, дорогая.

Розамунда взяла себя в руки. Снова окаменела лицом.

– О да! – миндаль в сахаре, какой тон знакомый. – Ты умеешь издеваться, Дольф. Это ты умеешь хорошо: издеваться, унижать, топтать всё самое святое. Да, я люблю Роджера, будет тебе известно. И твоя мать знает об этом. Она проклянёт тебя, если ты…

– Уже не проклянёт, – говорю. – Её убил молоденький вампирчик. Неопытный. По ошибке.

Розамунда зарыдала. У Роджера округлились глаза:

– Ты убил собственную мать?! Ты мог?!

– Я не хотел, – говорю. – Я здесь, чтобы убить тебя. Я, герцог, имел претензии только к тебе. И что ж ты не вышел ко мне навстречу с мечом? Вот, дескать, демон, убийца, развратник, я весь перед тобой, тебя презираю, вызываю на бой – жену твою поимел. То есть – люблю. Так ведь у вас говорится. Было бы очень по-рыцарски. И вдрызг благородно. Что ж ты прикрылся от меня целой толпой, как щитом? Монахом, королевой-вдовой, солдатами, баронами, свитой? Самой Розамундой, наконец?

Он молчал. У него была очень интересная мина. С одной стороны, я его, кажется, почти пристыдил. А с другой – не надо уметь слышать мысли, чтобы догадаться, о чём он думает: «Ага, дурака нашел». Но он не сообразил, что ответить.

Зато Розамунда нашлась. Улыбнулась. Спросила:

– А ты отчего не пришёл ко мне один, пешком, без своих адских прихвостней? Струсил?

Я подвинул ногой стул и сел. Устал я что-то.

– Я некромант, – говорю. – Я же некромант, Розамунда. Я не умею вести себя благородно. Что с меня взять. Ну ладно. Хватит.

И оба посмотрели на меня напряжённо. Уже не злобно – испуганно. Оба. Они как-то разом сообразили, что пора кончать бранить меня. Что теперь пришло время приговора.

Лицо у Розамунды вдруг сделалось очень человеческим. Просто насмерть перепуганным женским лицом. И она взглянула на меня заискивающе. А её жеребец побледнел и сделал непреклонный вид. Написал у себя на лбу: «Умру как герой». Но геройского не получилось. Он так потел, что запах псины перебил ванильный вампирский холод.

Я вдруг вспомнил горькую усмешечку Доброго Робина – и мне неожиданно стало Робина остро жаль. Задним числом. Сам не понимаю почему.

– Значит, так, – говорю. – Публичный скандал я из вашей интрижки делать не буду. Про ваши фигли-мигли толпа челяди, конечно, в курсе, но пусть это будет сплетня, а не признанный факт. А то мне, некроманту, противно устраивать суету вокруг семейной чести.

Пока я это говорил, мне показалось, что у них от сердца отлегло. Розамунда даже мне улыбнулась и говорит:

– Неужели в тебе проснулась жалость? Ты же не убьёшь мать своего ребёнка, Дольф?

– Своего? – говорю. – Да?

Она вспыхнула и замахала руками. Может, хотела врезать мне по щеке, но передумала.

– У нас с тобой плоховато получались дети, – поясняю. – А может, и тогда кто помог? В любом случае, вы ведь и от того ребёнка тоже собирались избавиться, чего там… в пользу этого… Ну да это неважно. Вы, золотые мои, меня не так поняли. Я сказал, что публичный скандал делать не буду. А что прощаю вас – не говорил.

У Роджера вырвалось:

– Ты палач!

Я только плечами пожал.

– По древнему закону Междугорья, – говорю, – совершивший прелюбодеяние с королевой вассал приговаривается к публичному оскоплению, четвертованию и повешенью на площади перед дворцом. Именно в таком порядке. Я верно излагаю, Роджер?

Никогда не видал, чтобы так потели. Пот по нему тёк струями. Рядом с ним стоял канделябр, было жарко от свечей и, видимо, худо от ужаса: я же страшнее вампиров, право. И ещё одно маленькое открытие: живые иногда воняют хуже мёртвых. Правда, нечасто.

Питер хихикнул у меня за плечом; вампиры стояли у дверей, как пара мраморных статуй.

– Ты же не станешь… – пролепетала Розамунда.

– Да, дорогая, – говорю. – По закону ты должна присутствовать при казни. А потом тебе полагается выпить вина с мышьяком. Так?

Она зашептала «нет, нет», и вид у неё был такой беспомощный, и она была так красива, что я чуть было не отменил всё, что задумал. Но встретился взглядом с Оскаром – и вспомнил.

Она мой враг. Смертельный враг. Теперь, из-за Роджера, больше враг, чем когда-либо. И не успокоится, пока я не издохну. И ничего не изменится. Никто никого не прощает. Иногда делает вид, что прощает, но не прощает.

– Итак, – говорю, – решение. Я тебя, Роджер, в прелюбодеянии не обвиняю. Я же развратник, смешно было бы. Поэтому четвертовать, кастрировать и всё такое – не стану. Противно.

У Роджера опять мелькнула надежда на морде. Ну не дурак?

– Я, – говорю, – обвиняю тебя в государственной измене. В организации заговора против короля. Справедливо? И приговариваю к повешенью, как предателя. Ты ведь поглядишь, Розамунда?

Он ринулся на меня, склонив голову, будто забодать хотел. Моими рогами, что ли? Его перехватили скелеты. И Розамунда упала в обморок.

Не стал я, конечно, устраивать эту грязную суету с настоящей казнью. Я даже не стал его на двор вытаскивать – незачем. Просто пережал ему горло потоком Дара. То на то и вышло.

Правда, подыхал он, кажется, дольше, чем обычно кончаются висельники. Наверное, потому что верёвка шею ломает. Но я остался не в претензии.