Максим Далин – Убить некроманта (страница 56)

– Я вам должен, – говорю. – Кровь младенца. Я готов отдать долг. Вам ведь всё равно, какого возраста младенец?

Скелеты подтащили Розамунду ко мне. Она вопила: «Нет! Нет! Дольф, нет! Я не знала! Я не хотела! Нет!» Тот Самый облизался своим раздвоенным.

– Младенец – внутри? – шелестит.

– Да, – говорю. И в груди – расплавленное железо. Жжёт. – Помни: я обещал кровь, а не душу.

Он рассмеялся – какое было лицо у Розамунды, какие глаза…

– Все знают, – прошелестел, – что у тёмного государя пунктик насчёт душ. Я помню…

Я не смог смотреть. Я знал, как это будет. Я знал, что его полубесплотная рука выдернет из Розамунды… пройдёт сквозь её живое тело, как туман… знал, но всё равно не мог взглянуть. И когда услышал её вопль, уже безумный, и стук тела об пол, еле заставил себя поднять глаза.

– Счёт оплачен, – прошелестел демон. Кровь кипела на его железной длани.

– Убирайся, – говорю. – Чем быстрее, тем лучше.

Больше я ему ни капли крови не дал. Просто закрыл выход. Бездумно, механически как-то. И сел на пол, около обугленного пятна.

Сначала Дар жёг меня, просто испепелял… потом улёгся… и стало холодно. Ужасно холодно. Они лежали рядом со мной. Убитый Питер и Розамунда, умершая, наверное, от невыносимого ужаса. Я тронул их руки. Они уже остывали.

И тут Дар снова поднял приступ ненависти. Отвращения и ненависти.

К себе.

Я сидел рядом с трупами и рыдал от смертной тоски, от пустоты и от неутолимой злобы на себя. Мне казалось, что моя душа, прах побери, моя грешная и больная душа уже в клочья растерзана.

Наверное, я сжёг бы себя собственным Даром. Случается, что некроманты сгорают изнутри. Но кроме Дара у меня была корона, корона Междугорья, будь она проклята и трижды проклята. И ещё у меня был Оскар, который появился в приёмной и немного охладил мой адский жар.

Он подошёл и сел на пол рядом со мной. Я забыл все условности и приличия. Я обнял его, как живого, и ткнулся лицом в блонды у него на воротнике. В хрустящий иней. Кажется, они таяли от слёз.

– Оскар, – говорю, – всё. Не могу больше. Не хочу. Я человек, только человек. Нет сил, нет желаний, я сгорел. Оскар, выпей меня. Я тварь, тварь отвратительная, но и у тварей есть предел прочности… не могу больше, кончено.

Он погладил меня по голове – холод, смешанный с Силой, невероятная для Оскара фамильярность. Сказал грустно:

– Ты причиняешь мне боль, Дольф. Ты меня сожжёшь.

Надо было перестать его тискать, надо, да, но я прижал его к себе, всё забыл, весь Сумеречный Кодекс, всю этику некромантов: только он у меня и остался, душа без тела, но лучше так, чем совсем никак, и я цеплялся за него, как за последнюю надежду, и шептал:

– Да выпей же меня, выпей, и всё. Кончи меня, ты, мучитель, ты же Проводник, Князь Смертей, твоя работа, ад и преисподняя, твоя работа – слушать зов. Я тебя зову, ясно?! Зову я тебя! – тряс его за плечи, тормошил, шептал – или орал: – Кончи меня, зануда!

Он не сопротивлялся. И говорил:

– Ты же знаешь, дорогой государь, я не могу тебя отпустить. Не в моей власти.

– Зато, – ору, – ты мог отпустить Питера! Я тебя за него просил или нет?! Я же просил, а ты согласился, лицемер поганый!

Оскар вздохнул.

– Ну зачем это, Дольф… ты ведь знаешь не хуже меня, что над Предопределённостью никто из Сумерек не имеет власти. Его вела Предопределённость, тебя вела Предопределённость. Что в таком случае может сделать какой-то нелепый неумерший, старый лицемер?

– Ты что, – говорю, – всё знал?

Снова вздохнул, горько.

– Разве величайшему из королей надо напоминать, что вампиры не провидят будущее? Знать Пути никому, кроме Творца Путей, не дано. Это страшно, Дольф, нам это тоже страшно – но с этим ничего нельзя поделать. Печально в высшей степени, но даже предположить тяжело, что к чему приведёт. Иначе я убедил бы тебя залить смертью этот замок вместе со всеми его сомнительными обитателями.

– Вы же, – говорю, – вы, вампиры, видели отметку рока на Питере! А на мне?

Оскар взглянул строго, как на своего младшего:

– Не стоит меня допрашивать, мой дорогой Дольф. Я мог бы сказать, конечно, что Питер забрал твою смерть, это было бы больно и сладко сразу… но я не знаю. Просто свершилась Предопределённость. И он для тебя, и ты для него сделали всё, что было возможно. Проводи его с миром.

– Да, – говорю. – Наверное.

Оскар улыбнулся:

– А теперь, ваше бесценное темнейшее величество, если вам действительно хоть немного легче и вы снова способны рассуждать и оценивать здраво, может быть, вы проявите свою безграничную милость и отпустите мои бедные рукава?

Я отпустил. Оскар почти не отстранился.

– Я – последняя сволочь, – говорю. – Как меня только земля носит.

– Не знаю, – отвечает. – Но ты великий король.

– Я убиваю всех, и в том числе всех, кого люблю, – говорю. – Я чума какая-то, холера, зараза.

– Ты любишь обречённых, – отвечает. – Тебя привлекает безнадёжная прелесть ходящих по краю бездны, но ты и скрашиваешь им уход.

– Ага, Розамунде, ага…

– Я должен напомнить государю, как вы оба к этому пришли?

– Меня все ненавидят. Я никому не нужен.

– Восхитительный государь шутит. Не упоминая о неумерших, скажу лишь, что у вас есть корона, дела и наследник, о котором вы забыли. Позволю себе также напомнить вам о Марианне и втором вашем сыне. И о благополучии Междугорья – на которое вы, если я не ошибаюсь, и обменяли любовь народа…

– Дурак я, Оскар…

– Не совсем точно, дорогой государь, сказал бы я. Вы совершаете глупости. Иногда – серьёзные глупости. Но вы живой, живым глупости прощают.

– Мне не простят.

– Вам нужно их прощение или великая держава?

Я усмехнулся.

– Спасибо, Князь. Я понял. И вспомнил.

Оскар убрал мои волосы в сторону и поцеловал меня в шею. Его Сила влилась в меня холодным покоем – и я вдруг увидел его лицо, осунувшееся и с чёрными пятнами под глазами.

– Господи! – говорю. – Князь, который час?

– О, – улыбается. – Вы настолько пришли в себя, мой замечательный государь, что заметили некоторые неудобства, доставляемые старому вампиру близкой зарёй? Я счастлив. Вы позволите мне удалиться, ваше хладнокровнейшее величество? Я могу сегодня спать, не беспокоясь о вашей бесценной жизни?

– Идите, – говорю, – конечно. С истерикой покончено.

Утром я хоронил Питера.

Мне показали покои, где находился принц с кем-то из своей челяди, но я туда не пошёл, только приставил охрану, гвардейцев. Я не хотел видеть никого из живых. И помощи не хотел ни от живых, ни от мёртвых.

Я нашёл куртку Питера и надел на него. Я расчесал его волосы. Проверил, на месте ли его нож. Кажется, я плакал.

Как странно. С профессиональной точки зрения некроманта, труп не имеет отношения к живой личности. Труп – так, сброшенная одежда, пустая оболочка. Вкладывай в неё что хочешь или брось гнить. Она уже ничто. И я никогда не возился с трупами церемониально. Церемонии – глупость, придуманная Святым Орденом.

Но тогда я, наверное, слишком устал и был слишком одинок. Или воображение разыгралось. Или Питер чересчур быстро умер и поэтому слишком живо выглядел, это сбивало меня с толку. Или…

Демон его знает.

Я, выходит, любил и тело тоже? Его лукавую душу – это понятно. Но тело – Питера, который вовсе не отличался неземной красотой, чтоб не сказать больше, его бедное тело, на котором из-за бесчисленных переделок живого места не было? Как удивительно.

Я нёс его в часовню, где находилась одна из родовых усыпальниц, и думал, что, похоже, любил его почти как Магдалу. И даже понять этого не успел, пока он был жив. И ни разу не сказал об этом. За три месяца, прах побери, за целых три месяца!

Сволочь я, сволочь…

Мне и в голову не пришло звать кого-то из Святого Ордена на предмет отпевания его души. Для его души я сделал всё, что было можно. Больше, чем любой монах. Меня вело какое-то варварское желание скрыть распад от чужих глаз. Не дать кому-нибудь играть с его скелетом. Не знаю, откуда это взялось… может, какая-то извращённая ревность.

Но и это неважно.