Максим Далин – Убить некроманта (страница 57)

В усыпальнице, помнится, было очень пыльно, в солнечном луче из окошка с витражом целая пыльная буря поднялась. Я ещё подумал, что всю эту пыль веков соберу на его одежду, будто это имело значение. И всё равно показалось неприятно класть его на пыль.

В глубоких нишах вдоль стены стоял ряд мраморных гробниц, а в гробницах лежали мои покойные родственники. Судя по датам на первой в ряду – начиная с прапрабабки по какой-то побочной линии. Никто, конечно, из королей тут не покоился, – королей традиционно хоронили в столице, – но всякая седьмая вода на киселе, которую здесь прихватило…

В этом замке любили отдыхать. А многие и постоянно жили. Самый красивый замок из принадлежащих короне.

Пара гробниц стояли пустыми. На непредвиденный случай. Про запас. Тоже традиция – забавная. Мне пришлось здорово повозиться, чтобы отодвинуть тяжеленную крышку.

Зато под ней совершенно не было пыли.

Я положил Питера на этот мрамор.

Мертвецов ритуально целуют на прощанье. Я не стал: я достаточно целовал его при жизни. Только зачем-то поправил ему чёлку. И задвинул крышку на место.

Вот всё и кончено. Совсем. Больше я его на этом свете не увижу.

Потом я нацарапал на мраморной плите своим ножом, поглубже: «Здесь лежит Питер по прозвищу Птенчик, оруженосец и возлюбленный товарищ короля Дольфа». А ниже – охранный знак, серьёзный, чтобы какой-нибудь идиот в необозримом будущем не вздумал вытряхнуть из этой усыпальницы не по чину кости Питера и заменить их костями некоего моего потомка.

Линии звёздочки вспыхнули синим пламенем и погасли, оставив на плите блестящие чёрные канавки. Хорошо получилось. Заметно. Я погладил мрамор – он был тёплый и гладкий.

Тогда я ещё не знал, что похоронил своего последнего фаворита. И последнюю любовь заодно. Впоследствии у меня были женщины, даже немало. У меня была новая королева. У меня были метрессы. Но у меня больше не было ни возлюбленной, ни возлюбленного. Всё сгорело, и пепел лёг под мраморную плиту в усыпальнице Скального Приюта.

Потом я вытер рукавом мокрую рожу. Подумал, что надо бы уложить во вторую гробницу Розамунду, но тут навалилась такая невозможная усталость, что я сначала сел на пыльный пол, потом лёг и провалился в сон, не сообразив – как.

В глухую мягкую черноту без сновидений.

Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко. Из окошек со священными витражами тянулись косые цветные лучи, а в лучах танцевала пыль. Это было красиво.

Я встал. Пыли на мне налипло больше, чем на старом ковре, отнесённом на чердак. Всё болело, и шея затекла. И дико, как рана от удара копьём, болела дыра в душе. Физически болела. Дар плескался под этой дырой, как лава в кратере вулкана.

Я отряхнулся насколько мог и поплёлся на свет Божий.

У входа в усыпальницу меня караулили два гвардейца. Излишняя предосторожность: в замке стояла мёртвая тишина, только мухи жужжали. Даже собак и лошадей было не слышно; я заметил открытую дверь в пустую конюшню. Все уцелевшие после ночи вампиров сбежали куда глаза глядят.

И тут я вспомнил о наследнике. Как забавно.

Я шёл и пытался понять, зачем я оставил его в живых. Ребёнка предательницы, воспитанного предательницей в окружении моих врагов. Ребёнка, который наверняка меня ненавидит всей душой. Своего будущего соперника. Очередной приступ «благородства»?

Что он мне?

Но невозможно было сделать по-другому. Я думал, что всё будет очень плохо, и шёл, чтобы дожечь ещё тлеющую в душе человечность. Я понимал, что душа сгорит окончательно, если я убью ребёнка своими руками, меня внутренне трясло, я никогда ещё так не боялся, но я всё равно туда пошёл.

У вас, ваше поганое величество, есть идиотская привычка давать врагам шанс. Каковым шансом они незамедлительно и пользуются.

Принц жил во флигеле, очень уютно. Дар ощущал его присутствие на втором этаже как присутствие единственного в замке живого человеческого существа. Двери флигеля бросили распахнутыми настежь. На лестнице валялись какие-то тряпки, битая посуда и труп пожилой женщины – может, няньки или камеристки. Я зачем-то поднял труп под мышки и оттащил с дороги куда-то в угол, за портьеру.

Принца заперли в спальне, и у дверей спальни стояла пара скелетов, сделавших «на караул» при моём приближении. Я отстранил их, открыл дверь и вошёл.

Принц Людвиг стоял около разворошённой постели и смотрел на меня в упор. Широко раскрытыми глазами. Удивлённо, пожалуй.

Я поразился, какой он уже большой. После Тодда он показался мне взрослым юношей. Ему должен идти десятый год, прикидываю. Или уже одиннадцатый?

Что за пытка…

Он смотрел на меня, а я сел, чтобы посмотреть на него. Интересное зрелище.

Он оказался ни капли не похожим на моего братца и своего дядюшку, хоть все и твердили об их фантастическом сходстве. И он был, разумеется, ни малейшей чёрточкой не похож на меня, этот худенький мальчик, хорошенький, как старинная миниатюра на эмали, изображающая юного эльфа. В ночной рубашке с кружевами. С взлохмаченными волосами цвета тёмного золота. С бледным точёным личиком, бо́льшую часть места на котором занимали глаза, тёмно-синие, как лесные фиалки, в длинных загнутых ресницах.

Не Людвиг-старший и не я. Вылитая и абсолютная Розамунда.

Такая же подчёркнутая осанка, такой же острый задранный подбородок. Так же рассматривал меня: с любопытством, но неодобрительно.

Когда я это окончательно осознал, от боли на мгновение даже в глазах потемнело.

– Ну ладно, – сказал я, когда немного справился с собой. – Ты знаешь, где твоя одежда лежит? Иди одевайся, мы уезжаем.

Он вздохнул.

– Ты, значит, Дольф, – говорит. – Да?

Голосок звонкий и холодный. Как у Розамунды. И, как Розамунда, дёрнул плечами, задрал подбородок выше.

– Там, в каминной, – говорит, – скелеты стоят. Они меня не выпускают отсюда. Это ты им велел?

– Они выпустят, – говорю. – Я велел. Иди.

Я встал, и он вышел, поглядывая на меня. В каминной взглянул на гвардейцев, бегло. Не испуганно – заинтересованно.

– Значит, – говорит, – всё правда, да? Тебе мёртвые служат?

– Да, – говорю. – Всё правда.

– А мы уезжаем с мамой? – спрашивает. Мотнул головой: – То есть – с королевой?

И стал ждать ответа напряжённо и серьёзно. Я чуть снова не разревелся. Я ужасно устал. Я сел на низкую скамейку у остывшего камина.

– Нет, – отвечаю. Кажется, вышло излишне жестоко. – Твои мать и бабка умерли.

Я думал, он сейчас закатит истерику. Или, что больше под характер Розамунды, попытается огрызнуться. Но он сжал губы и промолчал. Взял свои одёжки, приготовленные камеристкой, начал одеваться, путался в тряпках, мучился со шнурками. Одевали ребёнка, одевали, сразу заметно… толпа нянек, женское воспитание…

Вдруг спросил:

– Ты Роджера повесил, да?

– Нет, – говорю. – Удушил.

Он резко обернулся, взглянул почти восхищённо:

– Руками?!

Я усмехнулся.

– Колдовством.

Молвил задумчиво, застёгиваясь:

– Значит, правда можешь… колдовством… – помолчал. – А ты убил маму из ревности, да? Ты её очень любил?

Спросил. Вопрос меня ошарашил. Что у иных людей за манера…

– Нет, – говорю. Языком ворочать тяжело, как мраморной плитой. – Не из ревности. За измену короне и за то, что она хотела сделать королём моего врага. И уже не любил.

Наверное, так нельзя говорить с детьми. Но я никогда не умел говорить с детьми как-то особенно. И мне показалось, что Людвиг сделал какие-то выводы: его лицо стало хмурым и задумчивым. И он пробормотал еле слышно:

– Так я и знал. Всё – враньё.

Я не уехал сразу, как собирался. Потому что Людвигу хотелось разговаривать со мной. У него, видите ли, имелось множество вопросов, для решения которых требовалось моё участие.

Я отвечал. Меня парадоксальным образом грело общество этого нервного, злого и умного не по годам ребёнка. Грело настолько, что я остался на лишний день в этом замке, полном добычи для мух. Даже рылся в запасах на замковой кухне, чтобы найти для него какую-нибудь еду: ему всё-таки хотелось есть, несмотря на нервы.

Людвиг не боялся меня. И не ненавидел. И не чувствовал ко мне отвращения. Я не понимал, почему так. Мне вообще было тяжело понимать ребёнка с непривычки; странно казалось, что он выдаёт некие выводы без логической посылки, неожиданно и бесцеремонно.

Но я притерпелся.

Хотя он наступал на больные места в моей душе с той непосредственностью, с какой маленький Тодд дёргал меня за волосы.

Мы ели, когда он вдруг серьёзно посмотрел на меня и спросил:

– Ты меня убьёшь?