Максим Далин – Убить некроманта (страница 59)

– А мне?

Пришлось пообещать. Мы с Людвигом бросили Скальный Приют на произвол судьбы, и в первый же день, по дороге, я ужасно много рассказывал. Я чувствовал, как наводятся мосты. Я был совершенно откровенен. Людвиг замучил меня вопросами, но у меня не было права не отвечать, иначе все эти мосты сгорели бы в одночасье.

– Мы едем в столицу? – спрашивал он. – Во дворец, да?

– Мы едем в одно местечко неподалёку от столицы. Там сейчас живёт твой брат, нам нужно забрать его домой. Он мал и, наверное, соскучился.

Корчил гримаску.

– А, сын деревенской ведьмы! Мне рассказывали…

Ну не весело ли, право!

– Она не ведьма. Просто девка, попавшая в беду.

– Ты её любишь?

– Нет. Но я люблю Тодда. И надеюсь, что ты…

– Я не буду его бить. Во-первых, он не принц. Во-вторых, мелкий еще…

Он жалел мать. Время от времени на его лице появлялась такая тоска, что я чуял дыру в его душе не только Даром, но и собственными нервами. Он её жалел до острой боли – но не мог простить ей Роджера, несмотря на жалость и любовь.

Королевская кровь.

– Мама была королева, – говорил он, и я чувствовал привкус крови на языке. – Как она могла целовать этого гада? Она нас с тобой предала, Дольф, я понимаю. Роджер хотел меня убить, я знаю точно. Он так смотрел на меня иногда… И знаешь, мне иногда казалось, что мама… что если Роджер меня убьёт, мама поплачет и перестанет. Она иногда говорила: «Ты холодный и злой, как отец», и тогда долго злилась на меня. А Роджер радовался, заметно радовался.

Я вспомнил переданные демоном мысли Роджера. Дурак-герцог думал, что наследник ему полностью доверяет. Ха.

А Людвиг задумчиво спросил:

– Кто же теперь будет меня воспитывать?

– Я, наверное, – говорю.

Людвиг снова хихикал – так мило и так похоже…

– Не знаю. Вот ты почему не отругал меня, что я зову тебя «Дольф» и на «ты», а не «государь и отец мой» и на «вы»?

– Видишь ли, Людвиг, – говорю. – Я не слишком хорошо умею воспитывать детей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, за что тебя надо ругать, а за что нет. Поэтому, если тебе покажется, что я должен начать ругаться, напоминай мне, пожалуйста.

Он расхохотался впервые за всё это время:

– Вот ещё! Да не стану ни за что!

В тот момент в этом смехе впервые мелькнуло что-то, смутно напоминающее любовь. А я сгорал от стыда за намерение избавиться от него, не видя его раньше, и от ужаса, что мог бы приказать убить его и даже не раскаяться в этом.

Я полюбил это дитя всеми оставшимися силами полусгоревшей души. За него самого и за Розамунду. В этом теле осталась в мире подлунном самая лучшая часть Розамунды. И когда мы остановились на ночлег в каком-то деревенском трактире, совсем так же, как всегда, когда Людвиг заснул раньше, чем его голова коснулась подушки, а я укрыл его своим плащом поверх одеяла…

Тогда я понял, что моя молодость кончилась. И эта мысль уже не могла ранить меня больнее, чем все прочие.

Кажется, на следующее утро Людвиг спросил, почему я не записываю своих мыслей в дневник.

– Ведь обидно же, – говорит, – когда никто не знает о тебе толком. Всё кругом – сплошной обман, а правду и взять негде.

– Нет уж, – говорю. – Для подобной блажи я слишком занят. Может быть, продиктую воспоминания для потомков, когда состарюсь.

Хихикает:

– Когда ад замерзнет…

– А если и так? – говорю. – Великие короли не оставляют мемуаров. Это дело старых полководцев, продувших войну, и опальных вельмож.

Но из-за Людвига я это всё записываю. Он просил правды – я пишу правду. Я пишу уже целую неделю – с тех пор как Оскар сказал мне… и, боюсь, я уже не успею подробно описать события, которые происходили потом.

Не рассчитал чуть-чуть. Но в общих чертах.

Я правил двадцать шесть лет.

С тех пор как я убил Роджера, в Междугорье больше ни разу не было ни бунта, ни гражданской войны. Я об этом позаботился.

Вернувшись в столицу, я написал Иерарху. «Ваше святейшество, волей случая в мои руки попало ваше письмо, в котором вы наставляли ваше духовное дитя, герцога Роджера, ныне покойного. Содержание этого письма мне бы хотелось обсудить. Я собирался посетить вас, но моя свита может стеснить вас в вашей резиденции, потому я жду вас в столичном дворце. Побыстрее». И он отлично понял всё до последней строчки. Прибыл уже через пару недель, имел со мной приятную беседу. Потом сказал в столичном храме прочувствованную проповедь о долготерпении Божьем и незыблемости королевской власти.

Исключительно мерзкий был тип. Но не дурак: хватило ума понять, что даже для высших церковных чинов опасно продолжать играть со смертью в моём лице.

Больше они не мешали мне. Не помогали – но и не мешали.

В ту же осень я закончил создание Тайной Призрачной Канцелярии и с помощью духов узнавал о любой крамоле раньше, чем она успевала стать опасной. Я видел страну насквозь, будто она была стеклянной. Мои подданные называли меня «вездесущим демоном» – и я был вездесущим демоном, но в моём Междугорье наступил порядок.

За время правления я выиграл только одну войну, но приобрёл репутацию ночного кошмара соседей, и послы сопредельных держав мне под ноги стелились. Я заключил множество отличных договоров, которые пригодятся моим преемникам… если те не будут щёлкать клювом.

В Междугорье наступил мир и покой. Жизнь была сравнительно недорогой и достаточно безопасной. Междоусобные склоки прекратились. Я нажал на Святой Орден, они пищали, но Иерарх настоял лично: они выделили седьмую часть храмовых доходов на содержание госпиталей и домов призрения.

Мои подданные меня так никогда и не полюбили. За время правления на меня совершили в общей сложности с полсотни покушений. Точнее я не считал. Хотя подсчитать, вероятно, было бы интересно.

Скальный Приют теперь считается проклятым местом. Когда я проезжал мимо в последний раз, видел деревья, которые выросли перед воротами. Вероятно, если войти в них, найдёшь брошенные кости убитых вампирами, проросшие травой. Никого из живых туда нынче не заманишь никакими сокровищами… хотя всё ценное, я думаю, всё-таки разворовали. О Розамунде никто не вспоминает: это страшная и закрытая тема. Королева умерла. И всё.

Не вспоминает никто, кроме меня. Я украдкой от всех, включая Людвига, ставлю свечи за упокой её души. Дико и смешно, но я тоскую по ней до смертной боли. Я жалею о том, что сделал с ней, жалею, несмотря ни на что. Нас связывали слишком тяжёлые цепи; они приросли к душе, и мне пришлось откромсать слишком большой кусок души, чтобы освободиться.

Королю не годится жить вдовцом, увы. Я женился на младшей дочери короля Заболотья, Ангелине. Она принесла моей короне великолепные земли на берегу Зелёной реки и Чернолесье – шикарное приданое. Она была очень хорошенькой, полненькой, беленькой, доброй и глупой девушкой. Вела себя эта милашка довольно приемлемо, но любить не умела, так же как не умела и думать. Покорная тёпленькая гусыня. Аристократический вариант Марианны.

Она родила мне ещё одного сына, великолепного Хенрика, который наделал мне проблем пятнадцатилетним подростком, когда вызвал Тодда на поединок. Вообще говоря, Хенрик равно не терпел обоих братьев: по совершенно непонятной мне причине он вырос парнем не слишком разумным, замкнутым и завистливым.

Я казнил его после того, как он нанял убийц для Людвига. Перед смертью он сказал мне, что одинаково ненавидит меня с моими мертвецами, Людвига – сына шлюхи и Тодда – сына девки. Судя по его поведению в последние годы жизни, это была правда. Я не мог рисковать троном.

Ангелина пережила это как-то тупо. В ней вообще было очень немного живого огня. Две её дочери с возрастом стали очень на неё похожи: красивы телом и совершенно пусты душой. Но я уже ни от кого ничего не требовал.

Я только люблю Людвига, очень. Свет, разумеется, до сих пор болтает, что я испытываю к нему уж совершенно противоестественные чувства. Молва уложила меня в постель с собственным сыном, но это такой безумный бред, что глупо даже принимать его всерьёз. Просто у Людвига неистребимая привычка в отсутствие посторонних называть меня на «ты» и «Дольф», иногда он забывается и при людях. Вероятно, кто-то сделал неверные выводы.

Да, Людвиг теперь стал потрясающе красив. Чем старше он становится, тем заметнее, что он сын Розамунды, но, что забавно, иногда весьма заметно, что он и мой сын тоже. Он похож на эльфийского рыцаря из древних баллад. У него чудная осанка, точёное лицо, он надменен и горд, его фиалковые глаза сводят с ума девиц, но он холоден и брезглив, вдобавок занимается безнадёжными поисками любви, как я когда-то. Он мой товарищ, мы вместе тянем этот проклятый воз рутинной работы, которая называется управлением государством. Он бесценный помощник, интриган, умеет разговаривать даже с теми, к кому я в жизни не нашёл бы подхода, кроме эшафота. Он никогда не жалуется.

Я думал, что прекрасное лицо и рыцарская стать помогут ему обрести счастье… но они, похоже, только мешают. Иногда я дико жалею, что Людвиг не унаследовал Дара: будь Дар при нём – мне было бы спокойнее.

Тодд до сих пор мил. Он не так умён, как Людвиг, и далеко не так хорош внешне: в нём есть нечто плебейское, зато он весел и отважен. У него круглые глаза и яркий румянец, он мгновенно толстеет, как только Людвиг перестаёт таскать его по делам или на охоту, но зато он прекрасно смеётся. В последнее время я отношусь к его матери лучше, чем к собственной жене… добрая толстуха, память, память… Тодд всё понимает правильно, считает себя, по-моему, правой рукой великолепного Людвига, но всё-таки – не ровней ему… и это, возможно, к лучшему.