Максим Далин – Убить некроманта (страница 37)

– Вот как, – говорит. – Так вы намерены сделать меня участницей своих увеселений, государь?

– Ну да, – отвечаю. – Почему бы и нет? Полагаю, что мы с вами уже взрослые, Розамунда. В таком возрасте люди способны перестать портить друг другу жизнь.

Я немного слукавил: надеялся ей польстить. Но промахнулся.

– Любопытно, – сказала она голосом, обращающим в нуль. Раньше у неё не выходило вот так лихо – одним словом. – А что изменилось с тех пор? Вы теперь хороши собой? Добродетельны? Благородны? Больше не имеете дел с преисподней? Вы стали достойны добрых чувств, не так ли?

Её дуэньи на неё смотрели, как на священную хоругвь: «О, как она отважна!» Мне вдруг сделалось тошно, как в старые-старые времена.

– Отошлите ваших женщин, – говорю. – Или я расскажу, что думаю о вас, при вашей свите.

– Любопытно, – говорит снова. – Любопытно, что вы можете мне сказать после всего, что случилось за эти годы. Есть какая-нибудь низость, которую вы не испытали на себе, государь? И чем вы можете меня попрекнуть?

– А вы безупречны? – спрашиваю. С кем, думаю, я решил поговорить! Затмение нашло.

Она выпрямилась. Всё это выглядело как на картине: её поза, её костюм, её дуэньи – я понял, что это действительно репетировали много раз. Теперь уже было не тошно, а смешно. Поначалу она сумела даже задеть меня – за похороненные где-то очень глубоко в душе чувства подростка. Но чем дальше – тем мой разум делался чище. Она напрасно кинулась в атаку, не рассчитав позиций. Я начал наблюдать. Я уже догадывался, что она скажет.

– Прекрасный государь счёл необходимым украсить свой кабинет портретом своего фаворита, чья жизнь была фантастически постыдной, – начала Розамунда, а я поставил мысленную «птичку» над первым пунктом. Конечно, не замедлил и второй. – Мои покои заняты деревенской бабой, по случайной прихоти государя – матерью королевского сына. И этому ублюдку, рождённому мужичкой, государь дарует признание и покровительство.

– Да, – говорю. – Тогда как государыня коротает дни в изгнании, за вышиванием и сплетнями. Этому и вправду пора положить конец. Я так огорчён вашим положением, Розамунда. И так боюсь за Людвига. Ведь дамы болтают, что иметь одного ребёнка – всё равно что не иметь детей вовсе. А вдруг, сохрани Господь, оспа или холера?

У неё глаза расширились. Проняло девочку.

– Государь, – говорит, – вы же не собираетесь…

– Я же просил вас отослать дам, – говорю. – Но если уж вы желаете обсуждать семейные дела при них – будь по-вашему. Я считаю, что вам нечего делать в провинции. Жена должна жить в доме мужа, не так ли?

Презрительную мину как водой смыло.

– Государь, – говорит, уже умоляюще, – но Людвиг остался с вашей матушкой… ребёнку необходимо…

– За ним всегда можно послать, – говорю. Улыбаюсь. – И всё будет в лучших традициях: счастливое семейство. Правда, моя дорогая?

Розамунда взяла себя в руки только потому, что на нас смотрели её фрейлины. Она тоже купилась на воспоминания подростка. Давно со мной не видавшись, думала, что я так же беззащитен перед её шпильками, как и раньше. И что я её жалею, поэтому она может гадить мне на голову. Большая ошибка.

Я её больше не жалел. Я смотрел, как она разыгрывает роль оскорблённой королевы, – и перед взором моей памяти стояла Магдала – Магдала, убитая лучниками Ричарда, Магдала, лучшая из женщин. Которая отвечала за каждое слово, взвешивала каждую мысль… а Розамунда не знает, что такое король-тиран и муж-деспот. Только воображает, что знает.

Может быть, показать ей?

– Я непременно постараюсь нынче освободиться пораньше, любовь моя, – сказал я. С самой нежной улыбкой. – И навещу вас. Вы, вероятно, скучали без меня, государыня?

А она, совсем спав с лица, пробормотала в пол:

– Позвольте мне удалиться, пожалуйста…

Я изобразил самое лучезарное добродушие, какое только смог – она, вероятно, увидела ухмылку бешеного волка, судя по реакции.

– Идите-идите, – говорю. – Припудрите носик. До вечера, моя королева.

Она выскочила из моего кабинета бегом. Дамы за ней еле поспевали.

Наверное, мне не следовало обходиться с Розамундой настолько цинично. Но чувства были слишком сильны: моё детское желание видеть её счастливой, мои последующие попытки устроить её удобно и оградить от своего общества, мой последний нелепый порыв поговорить с ней по-человечески…

После уроков Магдалы. После её чистейшей дружбы.

Я заявился к Розамунде той же ночью.

Она так взглянула на меня, когда я вошёл в её опочивальню, будто не могла поверить в моё присутствие. А я скорчил плотоядную мину, ухмыльнулся погаже и сказал:

– Добрый вечер, душенька. Вы весьма милы.

Неинтересно рассказывать, что в ту ночь происходило. На мой взгляд, это приравнивалось к опале или казни. Я не наслаждаюсь, силой принуждая кого-либо к ласкам, но на этот раз насилие почти успокоило меня. Умиротворило. Три года моих мучений стоили этой ночи – этой мести, я хочу сказать.

По-моему, женщине можно отомстить только двумя способами: приблизив её к себе или удалив её от себя. В зависимости от сопутствующих обстоятельств.

Я говорил ей самые пошлые нежности, на какие у меня хватило фантазии. Вроде «вы – моя фиалочка, душенька». И убеждал с постной рожей, что жене грешно сопротивляться мужу. И всё такое.

Она вопила, уже не думая о холодной светскости и заученных приёмах, что я грязный мерзавец, что у меня нет чести и что я бессердечен. И когда я наслушался вдоволь этих искреннейших излияний, то сказал:

– Теперь, сударыня, вы, по крайней мере, можете говорить эти слова с полным сознанием своей правоты. Это любезность, правда?

Розамунда швырнула в меня подушкой и разрыдалась.

От бессильной ярости – не угодно ли? Слёзы проигравшего – по-моему, такие человеку не к чести.

А я освободился.

Она прожила в столице всю зиму. Я дал несколько балов, чтобы иметь скромное удовольствие потанцевать с супругой. Таскал её по приёмам. Узнал немало интересного о её новой личности – или о её обычной личности, которая всегда была скрыта от моих глаз.

Несмотря на свой крайний аристократизм, моя возлюбленная супруга была, на мой взгляд, глупа и жестока. Ей претило всё, что может доставить человеку радость: такие предметы и поступки казались ей греховными. Моя Розамунда развлекалась разбором придворных сплетен, осуждая изо всех сил тех моих подданных, которым против всех официальных условностей удавалось денёк побыть счастливыми. Однажды сказала, к примеру, что, по её мнению, неверных жён и падших женщин нужно приговаривать к публичному наказанию плетьми, а если плотские утехи отдают противоестественным – то жечь, как еретиков и ведьм.

Розамунду очень интересовало, что другие делают, задув свечу. С вполне определённой целью: проконтролировать правильность и благопристойность их занятий. Меня она ненавидела всей душой: как мужчину, запятнанного всеми видами порока, и как короля, которому не было ни малейшего дела до чужих моральных кодексов.

Зато к концу зимы мой двор её обожал – не весь, надо отдать ему должное, но все так называемые «благочестивые господа». В её покоях постоянно ошивались святые отцы или светские дамы и вели нескончаемые разговоры о мерзости и греховности мира, сопровождая тезисы примерами из жизни светских развратников. В конце концов это мне так надоело, что я дал ей долгожданное разрешение уехать в провинцию.

И вдохнул, наконец, чистого воздуха.

Некроманты, к сожалению, не ясновидцы. Умей я предвидеть будущее – замуровал бы жену в каком-нибудь дворцовом чулане и приставил бы к нему надёжную охрану. Но я пожалел её в последний раз.

Это глупо, глупо, глупо! Именно такие промахи Оскар называл моим чрезмерным благородством и великодушием. Я ведь знал, что Розамунда – мой враг.

Я только никак не предполагал, что до такой степени.

Весной мои новые приближённые решили слегка ко мне подольститься: устроили большой городской праздник. Народ, так сказать, веселится.

Я был против. Они собрали на это дело пожертвования от ремесленных цехов, купцов и вольных мастеров – получилось много. Мне как раз хватило бы начать закладку новой крепости на юго-восточной границе. Я уже выбрал для неё отличное местечко – срослось бы дивно. Но нет.

«Что вы, добрейший государь! Ведь ваш город желает вас порадовать! Всё так замечательно запланировано: фонтан, бьющий вином, напротив вашего дворца, карнавал, выборы Короля Дураков… ведь надо же наконец отпраздновать возвращение мира и безопасности! Повод-то каков! Первый обоз из Голубых Гор пришёл, наше новое серебро!»

Канцлер, конечно, подсуетился. Небось сам и пугнул городских, чтоб раскошеливались. Неудачная попытка доставить мне удовольствие, но они все вместе очень старались. Мир и безопасность, вы подумайте. Но в этот раз весь Совет просто из себя выходил, слюни развесил до пола, рассказывая, как это будет здорово. И я решил: демон с ними.

А ведь чуяло моё сердце, что все эти короли дураков и танцы под ореховым кустом не доведут до добра, чуяло. Но я обычно почти не давал балов и не участвовал в охотах. Когда лейб-егерь жаловался, что олени в моих угодьях расплодились не на шутку, я выдавал мужикам разрешения на их отстрел: им хорошо, и мне неплохо. Я не любил заниматься пустяками, бросив работу. И меня уломали-таки сделать разок исключение.