Максим Далин – Убить некроманта (страница 39)

А эти две дурищи смотрели на выгоревшее пятно на столе дикими глазами. Смешно: две бабы разного цвета. Марианна багровая, а Эмма зеленовато-белая.

Эмма сообразила первая.

– То есть… это… это…

– Точно, – говорю. – Это – яд.

И тут Марианна дёрнулась и чуть не схватила с поставца этот несчастный кубок – очень ловко, я едва успел перехватить его первый. А бедная толстуха повалилась мне в ноги и завыла:

– Государь! Дайте мне выпить, дуре! Чтоб я, да собственной рукой! Да что ж это! Да как же!

Что самое удивительное – она же действительно хотела выхлебать эту отраву. Не изображала, нет: она просто не умела играть в светские истерики. Она была в самом настоящем горе… жалкая корова, глупая наседка…

Я рявкнул:

– Заткнись, Марианна! Из-за тебя ребёнок плачет.

Она замолчала, прижала Тодда к себе, сидела на полу, смотрела на меня снизу вверх… Отвратительна она мне была, да… но сквозь отвращение проступало нечто странное… вроде брезгливой жалости… или даже…

Эмма стояла на коленях, белая, с окаменевшей физиономией. Я мысленно обратился к гвардейцам, и двое скелетов вошли в покои Марианны, остановились рядом с её фрейлиной. Эмма упала в обморок. Я выплеснул на неё кувшин воды.

– Нечего валяться, – говорю. – Слишком много болтаешь. И слишком много на себя берёшь. Больше, чем надо. В Башню её, под стражу. Кормить, поить, отапливать помещение, никого к ней не впускать. До тех пор, пока я не буду знать всё.

Скелеты выволокли её вон в полубеспамятстве.

Марианна смотрела на меня, и глаза у неё были такие же большие и круглые, как позапрошлым летом. И толстая рожа вымокла от слёз, а шикарные ресницы слиплись. И не говорила она ничего больше, только пялилась с беспомощным, умоляющим, совершенно убитым видом.

А ребёнок вытащил из её причёски локон и теребил его пальчиками.

Я, вероятно, слишком долго молчал. Потому что Марианна не выдержала.

– Чай, удушить меня прикажете, – пробормотала глухо. – За отраву-то…

– Не болтай глупостей, девочка, – говорю. – Я найду тебе другую камеристку. Никогда больше не смей ничего делать тайком. Отдыхай и поиграй с ребёнком. Ты его напрасно перепугала.

Забрал кубок с ядом и пошёл к себе. А у покоев Марианны утроил караул.

Все эти разборки кончились только месяца через два.

Господи Вседержитель, как я их всех ненавидел, как я устал от них, как я устал от этого вечного шуршания паскудных крыс под моей постелью! И чем больше узнавал, тем заметнее становилась эта усталость.

Опальный премьер с опальным казначеем во главе с канцлером, которого я ещё не отправил в отставку, организовали потрясающе аккуратный заговор. Без лишних, очень хорошо организованный, совершенно без шансов на провал.

Они не учли только Бернарда, потому что о нём не знали. И меня спасла лишь моя призрачная Тайная Канцелярия.

Все правильно: с чего это мне бояться, что меня отравит Марианна? Ей это абсолютно невыгодно. Ей выгодно, чтобы я до ста лет прожил: случись что со мной – и она от беды не гарантирована. Так что, если бы не Бернард, я бы выпил.

Марианна – обыкновенная деревенская баба. Любит меня, видите ли. Любит – не угодно ли? А думать, ну хоть о самых простых вещах подумать – физически не в состоянии. Она поверила, что мужчину можно заставить пожелать нелепую расплывшуюся жабу, если напоить его какой-то дрянью. Как весело.

А Эмме они сообщили, что я собираюсь выслать Марианну в глухую северную деревушку. И та, разумеется, разболтала своей госпоже. Бабы не могут молчать.

Эмме даже платить не потребовалось. Они заплатили знахарке. Яда в кубке хватило бы на сотню солдат, отличная концентрация. Знахарка взяла полторы тысячи золотых, и ещё пять ей обещали, когда я отправлюсь к праотцам. Её убедили, что она делает благое дело; ещё бы, любой скажет, что убить некроманта – это святое.

Ещё я узнал, что бывший премьер писал Розамунде. В том смысле, что, по наблюдениям дворцовых астрологов, в стране грядут большие перемены – и «примите уверения». Я читал письмо, написанное Розамундой в ответ.

Она надеется и уповает только на Господа. А о ворожбе, шаманстве и лжепророках даже слышать не может. Премьеру сочувствует, но всё решает государь, а на прочее – воля Божья.

И я тогда так и не понял, что это такое: её глупость, её осторожность или своего рода шифр. Может, всего понемногу. Мне не хотелось уточнять степень виновности Розамунды – зря, конечно, но уж больно было тяжело.

Я читал протоколы допросов. И присутствовал при допросах. Под пытками в том числе. Меня мутило от увиденного и услышанного. Иногда мне до судорог хотелось, чтобы всё кончилось. В такие моменты я посматривал на запечатанную воском бутыль с ядом почти вожделенно.

Но как-то после очень тягомотного и тошного дня мне приснился яркий сон.

Как будто я в каком-то странном месте вроде подземелья – но в нём сад. Мрачный, полутёмный, и над деревьями вижу вроде бы каменный свод. И по этому саду верхом на белом крылатом коне ко мне едет Магдала, а рядом Нарцисс, ведёт коня за узду. И они, кажется, живые, но усталые, бледные – и на меня смотрят грустно.

Я хочу идти, даже бежать к ним, но откуда-то сверху падает чугунная шипастая решётка. И мы через эту решётку просовываем руки, но никак почему-то друг до друга не дотронуться.

Тогда я говорю:

– Какого демона они меня к вам не пускают?! Я что, зря травился, что ли?

А Магдала отвечает, и насмешливо, и печально:

– Мы не в равном положении. Нас с Нарциссом убили, а ты, Дольф, струсил и сбежал. Всё бросил на произвол судьбы. Отдал Междугорье таким, как Ричард. Поэтому мы увиделись только на минутку.

Я говорю:

– Как же так?

Нарцисс вроде бы плачет, а Магдала горько усмехается. И около нас появляются какие-то тени с крыльями. И над друзьями моими открывается что-то вроде светящейся лестницы вверх, за этот свод, в лучезарные небеса, а у меня под ногами разверзается какая-то огненная пропасть – и я туда лечу…

Проснулся я в поту и в слезах, зато с прекрасно работающей головой. И всякие бредовые мысли, насчёт посчитаться с жизнью, меня больше никогда не посещали.

Было стыдно перед памятью Магдалы.

К середине лета большой судебный процесс закончился.

Всю милую троицу заговорщиков я приговорил к четвертованию с конфискацией в пользу казны. Сразу стал впятеро богаче. Их челядь, всех, кто имел хоть маломальское отношение к этой истории, – приказал повесить. Знахарку Брунгильду святые отцы и без меня сожгли, как ведьму и отравительницу.

Эмму я пощадил ради чучельника. Жак был мне нужен и работал с принципиальными вещами. Мне не хотелось получить от него какой-нибудь трюк в отместку. Поэтому, когда он пришёл у меня в ногах валяться, я его выслушал и успокоил, а Эмму потом приказал освободить и отослать к нему в дом. Но больше никогда не звал её ко двору.

Её дочку, в этой истории не замешанную, мне тоже рядом держать не хотелось. И я дал её мужу чин капитана и отослал в один из дальних гарнизонов в качестве коменданта. Повышение, жалованье – но убрал из столицы.

А насчёт высших придворных должностей решил, что увольнять с них надо только посредством эшафота.

Столичные жители решили, что у меня начинается паранойя. И что я перепугался за свою шкуру. Даже как-то странно, что я раньше не перепугался.

А я всего-навсего решил наконец хорошенько заняться порядком внутри страны. Мой сердечный друг Оскар отозвался об этом так: «Слава тебе Господи, мальчик вырос».

Дурацкая история с отравителями стоила мне уймы времени и сил. А могла бы и жизни стоить. И мой преемник-узурпатор, кто бы он ни был, получил бы государство с более-менее налаженными денежными делами, только что выигравшее войну. И с наслаждением начал бы гадить там, где я расчистил. Ну уж нет.

У великолепного Бернарда должны быть подчинённые, подумал я. Старик это честно заработал. И потом, я с его помощью узнаю всё, что происходит во дворце и поблизости от дворца, а стоило сволочам-заговорщикам переместиться в загородный дом одного из них…

Не разорваться же Бернарду, в самом деле!

И я занялся спиритизмом.

Нет, это действительно смешно. Дело призрака – стонать, рыдать и греметь цепями. Брать привидения на службу мне казалось идеей ещё более хамской, чем создать лейб-гвардию из мертвецов. Я долго думал, как подойти к такому безумному проекту: с Оскаром посоветовался, с Бернардом. Завалил кабинет трактатами по спиритизму, к которому никогда не относился особенно всерьёз. И в конце концов выработал план.

У меня было чем платить привидениям. Дар.

До самой зимы днём я занимался государственными делами, а по ночам вызывал духов. Я с наслаждением перепоручил бы подбор кадров кому-нибудь другому, – тому же Бернарду, – но для этого требовалась отработанная система. Вот её я и пытался создать.

Меня не интересовали бедняжки, погибшие мученической смертью, а также барышни, отошедшие в мир иной от неразделённой любви. Таких я отпускал сразу, стараясь открыть им, по возможности, дорогу к престолу Господню. С самоубийцами я беседовал: среди них попадался очень разный народ. Некоторые самоубийцы, считавшие, что с ними обошлись несправедливо, оставались у меня при дворе: мне казалось, что я могу отчасти удовлетворить их оскорблённые чувства. Но больше всех меня интересовали духи, слетавшиеся не к блюдечку со стрелочкой или к столу, а к пентаграмме, обрызганной моей кровью.