Максим Далин – Убить некроманта (страница 38)

И я отлично понимаю, кто на этом празднике, будь он неладен, был настоящим королём дураков.

Кто получил от этого действа истинное удовольствие, так это Марианна. Я на люди её вообще выпускал нечасто, но тут она просто со слезами упрашивала. И я сделал ещё одну глупость. Той весной моя голова вообще, похоже, работала не лучшим образом. Вероятно, от кромешной тоски и одиночества. Я никак не мог свыкнуться с потерей Магдалы. Временами я начинал себя ненавидеть. Я уже бог знает сколько времени разговаривал по душам только с вампирами. От мысли о спальне меня снова начало мутить. Хотелось как-то поднять угнетённый дух. Ну что ж.

Давайте развлекаться.

Ничего не могу сказать: плебс изрядно порадовался. Сначала из этого фонтана – дешёвое, кстати, вино, зато из Винной Долины – черпали кубками, потом начали черпать шапками, а ближе к вечеру там чуть ли не барахтались. Шуты кривлялись. Непотребные девки в город собрались со всех окрестностей. Придворные тоже получили удовольствие, каждый в меру своей испорченности: кто вино жрал, подороже того, в фонтане, кто девок тискал. Марианна – так просто визжала и хлопала в ладоши, как эти простолюдинки с голыми ногами, которые плясали на площади. Я только почувствовал некоторое удовлетворение от того, что не взял её в свою ложу: визг меня раздражает.

После этого праздника обо мне пошла новая рассказка: король не умеет смеяться. Из этого мужланы заключали, что адские твари всегда мрачны, а смех – нечто вроде оружия против Той Самой Стороны. Дивное подтверждение моей репутации.

На самом деле от воплей шутов у меня разболелась голова в первые же четверть часа. Разрежьте меня на части – не понимаю, что смешного в идиоте верхом на свинье или Короле Дураков, считавшем, сколько раз испортит воздух его осел. Пьяные выходки, спровоцированные даровым вином, грубая и скучная суета. Над глупостью полагается смеяться по канону, но меня по-прежнему смешат умные остроты, а не глупые выходки пьяных бездельников.

Ну не привык я веселиться нормальными способами, ничего не поделаешь. Зато уже ближе к концу этого несносного дня разговорился с казначеем о новых пошлинах на вывоз сукна и войлока – и немного развлёкся. Но имел неосторожность выпустить из поля зрения Марианну.

А грабли опять как дадут по лбу.

Вечерком после этого дурацкого карнавала ко мне пришёл Бернард с докладом. И кроме прочего сообщил прелюбопытную вещь: моя бесценная метресса, видите ли, принимала в своей ложе некую плебейку. И даже – а это уже ни в какие ворота не лезет – что-то у мерзавки купила. Отдала перстень с аметистом, мой-то подарок, зараза. А что купила, Бернард не знает: покупочка была в уголок платка завязана. А общались дамочки шёпотом.

– И вы, – говорю, – не слыхали ни единого словечка?

– И то, ваше прекрасное величество. Разве вот только догадался, что тётку эту госпожа Марианна ждали, а звали её через Эмму.

– Чучельникову жену? – спрашиваю. – Очень интересно.

– Её самую и есть, ваше величество, – отвечает. – Сам слыхал, как тётка сказывала: от Эммы, мол, по её порученьицу.

Потрясающе.

У моей обожаемой коровы завелись с её фрейлиной секреты от государя-батюшки. И ведь обе знают, как я к этому отношусь. И что мне с ними делать?

– Змею, – говорю, – настоящую змею, разожравшуюся до свинского состояния, вот кого я на груди пригрел. Да, Бернард?

– Ох, – говорит, – ваше добрейшее величество… Даже и не знаю, что вам сказать…

– Пока, – отвечаю, – можете больше ничего не говорить, любезный друг. Вы уже сказали всё, что мне было необходимо услышать. Ведь замыслили?

А у него кончик носа просто в иголочку заострился.

– Так что ж, – говорит самым своим умильным голосом, – ведь замыслили и есть. Никак сама госпожа Марианна и замыслили, пакостницы.

– Спасибо, – говорю, – Бернард. Я удовлетворён.

Так и было, если только можно использовать это слово для характеристики человека, ожидающего удара в спину.

Но зашёл я к моей толстухе только на следующий день.

Тодд мне обрадовался, очень сосредоточенно подковылял поближе и уцепился за мой плащ, чтобы стоять надёжнее. Это дитя было живым опровержением мысли, когда-то внушённой мне матерью и Розамундой: что меня-де панически боятся младенцы. Конкретно это дитя не боялось. Даже, как мне кажется, вообще не понимало, – вероятно, из ребяческой глупости, – что во мне такого уж опасного. Стоило мне заглянуть в покои его матери, как ангелочек норовил заползти на мои колени, дёргал меня за волосы, весьма успешно обдирал кружева с воротника и с несколько меньшим успехом пытался оборвать заодно и пуговицы. И очень при этом веселился.

Забавно, да?

Во всяком случае, меня не бесило. Даже развлекало – и я заглядывал к Марианне чаще, чем прежде. Взглянуть на младенца. Но уж, конечно, я не задерживался с ней надолго.

А в тот день только Тодд и вёл себя спокойно, как обычно. А его мать выглядела весьма и весьма напряжённо, и у пресловутой Эммы тоже был несколько нервный вид.

Бабий заговор. Очень интересно.

Я не стал ни о чём Марианну спрашивать. Знал, что не та у неё выдержка, с какой всерьёз запираются. Просто завёл разговор о пустяках.

А она волновалась всё сильней и сильней, а в конце концов предложила мне выпить глинтвейна. Чудо, а не женщина. Принесла свой серебряный кубок, изящную безделушку в эмалевых медальончиках.

Нет, было время – я пил из её рук. Но давно это было. Здесь, во дворце, у меня оловянная посуда с древними заклятьями против яда. И я Бог знает сколько времени ничего не брал в рот в покоях Марианны. С чего бы вдруг глинтвейн?

С фальшивой улыбкой…

Я в ответ улыбнулся нежно.

– Девочка, – говорю. – Отпей.

У неё глаза забегали – но тут же взяла себя в руки. Напустила на себя обиженный вид. Оскорблённая добродетель, подите.

– Вы что, – говорит, – государь-батюшка, не доверяете мне, что ль? Я же, бывало, не только глинтвейн вам делывала! Как вы обо мне понимаете?!

– Так ты ведь, – говорю, – девочка, от меня что-то скрываешь.

Вжала кулаки в грудь и затрясла подбородками:

– Да я ж как на духу!

– Хорошо, – говорю. – Тогда выпей. Или тебя убедят это сделать в Башне Благочестия.

У бедной свиньи вид сделался беспомощный до смешного. И тут вмешалась чучельникова Эмма.

– Вы уж, – говорит, – государь, простите ради светлых небес, но тут же и вправду ничего особенного нету. Госпожа-то Марианна и вправду из этого кубка отпить никак не может, – и хихикает.

– Любопытно, – говорю. – Выкладывайте, что вы там затеяли.

Эмма снова хихикнула в фартук. А Марианна расплакалась навзрыд, а сквозь слёзы закричала что-то вроде:

– Так ведь, государь, что ж мне, горемычной, было делать-то?! Жену-то свою вы из ейного замка выписали, гадюку узкую! У ней в спальне утешаться изволите, а как же моя-то жизнь разнесчастная?! Да уж коли б она вас так любила, как я, змеища! А то ж в ней только то и есть, что благородная!

– Стой, – говорю, – погоди, девочка. При чём тут Розамунда?

– Как это «при чём»?! – всхлипывает. – Вы ж с ней, со стервой, танцы по балам танцуете, разговоры разговариваете, а меня, чай, думаете в деревню с младенчиком спровадить?! А кто у нас, сиротинок убогих, есть-то, окромя вас?!

Бухнулась на колени, запуталась в робах, хватала меня за руки и порывалась их целовать. А дитя завопило из солидарности с маменькой, а может, из сочувствия. У меня голова пошла кругом.

– Хватит воплей, – говорю. – Я всё равно ничего не понимаю. С чего ты решила, милая, что я собираюсь тебя выгнать? Что за бред?

– Мне, – бормочет, – сказала Эмма.

– Так, – говорю.

Тут и Эмма повалилась на колени.

– Я, – говорит, уже не хихикает, а трясётся, – не хотела… я не знала… мне господин канцлер сказали… будто вы ему говорили… а я госпоже Марианне сказала по дружбе…

– А при чём тут, – говорю, – это пойло?

Эмма ответила, гораздо членораздельнее, чем Марианна:

– Это, государь, ничего, это любовный напиток. Уж я сама знахарку искала, самую ни на есть надёжную. Эта Брунгильда моей подруге тоже вот такой варила – и ничего. Всё у них с муженьком славно. Вот я с ней и сговорилась, что она на празднике передаст госпоже Марианне из рук в руки. Порошок, что в вино всыпать надобно. А пить самой нельзя – ни боже мой!

– Да, – прорезалась Марианна, прижимая младенчика к могучей груди. – Ни боже мой. А то баба и мужика разлюбит, и деточек, и будет любить только себя.

– Точно, – говорит Эмма. – Так Брунгильда и сказывала.

Я отставил кубок на поставец и сдёрнул со стола скатерть. А потом вытащил из Марианниной корзинки для рукоделий вязальную спицу и кончиком спицы выцарапал на лакированном дереве верную восьмиугольную звёздочку для проверки вина. И плеснул капельку глинтвейна в центр рисунка.

Шикарно сработало.

Вино полыхнуло ярче подожжённого масла. Чадным зелёным огнём. А завоняло так, будто в комнате спалили дохлую мышь.

В моём любимом трактате «Искусство распознания ядов посредством тайных символов и знаков» говорилось: чем снадобье надёжнее в смысле убойной силы, тем заметнее в синем пламени зеленоватый оттенок. Я же наблюдал чистый цвет весенней травки. Красотища.

Ужасно интересно стало, что это они набодяжили в так называемое приворотное зелье, что оно вспыхнуло круче самой изощрённой отравы. Я даже подумал, что хорошо бы разжиться у автора рецептом.