Максим Далин – Убить некроманта (страница 41)

В глубине души я надеялся, что у меня больше не будет нежных привязанностей среди взрослых. Одиночество моей души привычно разделяли лишь вампиры, но мне казалось, что легче переносить одиночество, чем потери.

Я упустил из виду, что Та Самая Сторона не позволит мне надолго задерживать уплату недоимок.

Весна в тот год задалась ранняя. К середине апреля снег сошёл, к концу – дороги совсем высохли. Помню, деревья стояли как в зелёном тумане, будто подсвеченные чем-то, и всюду эти жёлтые цветочки, которые пахнут мёдом и пачкают жёлтым одежду, если не убережёшься. Не холодно и не жарко, для путешествий – самое оно, и я ездил на север, чтобы устроить в северных провинциях филиал Канцелярии Призраков.

Официально – нанести визит герцогу пострадавших от Доброго Робина земель и справиться о его нуждах. Очень мило вышло. Хозяин так никогда и не узнал, чем я занимался по ночам в отведённом мне кабинете.

Я возвращался в прекрасном расположении духа. Я рассчитывал за год создать такую систему контроля за счёт неправедных душ, что в государстве никто чихнуть не сможет без моего ведома. Сообщения призраков приносили очень и очень много пользы короне.

К тому же мне по старой памяти нравились путешествия. Днём. Ночи несколько портили удовольствие.

Ночами на постоялых дворах я чрезвычайно тяжело засыпал. Вдобавок, когда мне наконец удавалось задремать, во сне приходили печальные тени Нарцисса и Магдалы. И я жутко мёрз и не мог согреться ни вином, ни одеялами. Впрочем, на дневной работе это не отражалось. Я мало-помалу учился держать себя в руках.

В общем и целом всё шло прекрасно. Только в одном небольшом городке меня лукавый попутал. Самую малость. Я имел глупость придержать коня, чтобы взглянуть на казнь.

Видите ли, собирались бить кнутом какого-то субчика, обвиняемого в мошенничестве, безнравственном поведении и соучастии в разбоях и грабежах. Да, я зверь, что поделаешь. У меня действительно имеется слабость к подобным представлениям. Не до такой патологической степени, чтобы устраивать экзекуции кому попало только из собственного удовольствия… но мне всегда было тяжело удержаться от наблюдения, если подворачивался случай.

Вообще говоря, для собственного удовольствия я предпочёл бы плети, а не кнут. С точки зрения эстетики зрелища. И потом: я имею в виду боль, да, но ведь субъект, влетевший на порку кнутом – почти стопроцентный покойник, а это уже перебор. Тем более – шестьдесят ударов. Гарантия смерти, быстрее и честнее повесить. Что я бы и сделал на месте здешнего судьи: к чему даром мучить даже отпетого негодяя?

Но ввязываться в местное правосудие из-за воришки я не собирался. Мало ли какие у них здесь резоны. Я же сам приказал не щадить сволочей, живущих за счёт работяг.

Моя свита, конечно, распугала зевак. Но те, что посмелее, похоже, решили получить двойное удовольствие: и на казнь взглянуть, и на меня – издали. Просто жизнь приобретает остроту, если подумать. Они так и обосновались на площади: справа и слева от меня, изрядно поодаль, однако чтобы было хорошо видно всех участников события. И короля с мертвецами, и эшафот.

Любят люди бояться, особенно когда проблемы не у них. И злорадствовать – очень по-человечески, кто их осудит.

А зрелище оказалось хоть куда. Те Самые славно мне организовали спектакль. Обо всём позаботились, ничего не забыли. Произвело впечатление.

Главный герой был юн, бос, в штанах, похоже, позаимствованных у кого-то из тюремной прислуги, и атласном корсаже в пятнах и с остатками кружевной оборки. С волосами, длинными и грязными до последних пределов, но при известном воображении можно догадаться, что они когда-то были выкрашены в огненно-рыжий цвет, как у гулящей девицы. С обветренной физиономией, смазливой, несмотря на разбитую губу и фонарь под глазом, и шельмовской до невозможности.

Красивый. С теми девичьими чёрточками в лице юноши, которые… нет-нет, ни в коем случае не делали его похожим на Нарцисса. Но притягивали мой взгляд к его лицу. Как славно, что такие лица встречаются на свете не так уж часто.

А кроме того, никогда в жизни я не видел настолько явной печати порока на чьей-то физиономии. Я, не зная сути дела, подписался бы под каждым словом обвинения, исходя только из внешнего вида этого типа. И вдобавок меня поразило выражение напряжённого внимания: я смело поручился бы, что вместо подобающего раскаяния этот деятель придумывает, как бы ему выкрутиться. До сих пор. Рядом с палачом.

Он не брёл с опущенной головой, о нет. Он обшаривал глазами толпу и даже ухитрился встретиться взглядом со мной – а посмотрев, похоже, сообразил, кто я. И его озарило.

Он врезал под рёбра палачу, обалдевшему от неожиданности, увернулся от солдата тюремной охраны, оттолкнул жандарма из оцепления – и успел ухватиться за стремя моей игрушечной лошади в тот самый момент, когда его схватили конвоиры. Скорость, достойная восхищения.

Я не ощущал опасности: Дар тихонько тлел, как всегда. Поэтому я сделал знак страже пока его не оттаскивать. Интересно, что такой скажет. И он сказал.

Он прижался щекой к моему колену, взглянул снизу вверх кротким взором подстреленного оленёнка и взмолился:

– Государь, я понимаю, что не смею у вас пощады попросить, но пусть я умру не так, пожалуйста! Пусть лучше повесят, да хоть четвертуют – всё быстрее, только не так! Ведь всё равно же помирать – так пусть лучше сразу!

Я усмехнулся; паршивец умён, однако. Я утвердился в мысли, что в мошенничестве его обвиняли поделом: такая у него была в тот момент честная, страдальческая и несчастная мина. Уморительно.

– Значит, – говорю, – о жизни, а тем более о свободе, ты просить не смеешь?

Он соорудил непередаваемое выражение усталого мученика, кающегося во всех грехах человечества, и прошептал голосом, просто-таки охрипшим от слёз и скорби:

– Государь, я такая законченная дрянь…

А его рука с обломанными ногтями, исцарапанная, но довольно, как ни странно, интересной формы, оказалась на моей ноге гораздо выше колена – сама собой, её владелец об этом понятия не имел. Чисто случайно, от избытка раскаяния.

До этого момента я представить себе не мог, что у кого-то может хватить храбрости, наглости или дурости дотронуться до меня. Вот так. При всём честном народе.

Меня это поразило.

Я ударил его по руке хлыстом. Но смотреть, как от его тела останутся кости с клочьями плоти, мне расхотелось – по крайней мере, в настоящий момент и посреди людной площади. И я приказал солдатам:

– Этого назад, в тюрьму. Я подумаю.

Разумеется, мне надо было написать письмо бургомистру или судье, что я своей королевской волей заменяю преступнику по имени Питер, по прозвищу Птенчик, порку кнутом на смертную казнь через повешенье… или, демон с ним, порку кнутом на порку плетью и ссылку в каторжные работы: пусть живёт, гадёныш. И послать письмо с посыльным.

И уехать, забыв думать о каком-то грязном прощелыге.

Но я пытался сочинить это письмо на постоялом дворе и решительно не мог не думать об этом субъекте. Воришка, похоже, знал тот же секрет, что и Беатриса: мои мысли всё время к нему возвращались.

Я бесился от этого. Я ненавидел это состояние. Это было, в конце концов, оскорбительно – после чистейшей любви Магдалы, после такого стажа относительно праведной жизни. Мне казалось, что я могу удушить подонка своими руками, без помощи Дара… но, если уж говорить начистоту, я не был уверен, что мне захочется его душить сразу, как только я его увижу.

Воришка неплохо разбирался в людях. И лихо ориентировался в обстановке. Ведь надо же: стоя на эшафоте, сообразить, что перед ним – король, а значит, и шанс, вспомнить всё, что обо мне болтают, придумать сценарий для спектакля и пойти ва-банк…

Жить мерзавцу хочется.

Да с чего он взял, что я стану его слушать, думал я. Тварь такая. Да как у него поганый язык повернулся. И как он посмел до меня дотронуться. Что он себе вообразил.

А что это был за маскарад с корсажем и рыжими патлами?

Как-то я ухватился за эту мысль. Мне показалось интересно узнать, отчего это у осуждённого вид был такой идиотский. И вечером я съездил в местную тюрьму – обшарпанное, нецензурно грязное здание, ограждённое довольно условной стеной.

Да уж ясно: не государственных изменников охраняют. Какие тут могут быть особенные преступники – воришки да разбойники.

Комендант этого богоугодного заведения удивился до немоты и перепугался едва ли не до обморока. Залепетал, что вообще-то в его владениях обычно всё в идеальном порядке, а если кто чего и болтает – то клеветники, а на мизерное жалованье сложно прокормить семью, а маменька вот болеет… Я с трудом его заткнул. Когда он понял, что я его за тусклые пуговицы у стражников не повешу и даже не уволю с должности, то на радостях выразил готовность всю ночь напролёт мне рассказывать истории о вверенных его присмотру уголовниках. Ах, меня только этот Питер интересует? Да ради бога!

Карманник. Женское тряпье носит так же легко, как и мужское, чем был весьма полезен шайке разбойников: и бедную девицу изображал, чтобы заманить честного господина в ловушку, и публичную девку – чтобы потом ограбить клиента в тёмном уголке. С лёгким мечом и метательными ножами управляется, как солдат – бесценный кадр для таких дел. Но попался на попытке шантажа: здорово организовали с дружками целую историю про пожилого барона, якобы увлекающегося всякими непотребствами. Только сеньор оказался из проворных, а дружки свою ряженую зазнобу бросили.