Максим Далин – Убить некроманта (страница 42)

Дело вроде бы провалилось, но второй брак барона всё-таки расстроился. А этот подонок Питер, вместо того чтобы раскаяться и во всём признаться, упорно придерживается легенды о том, что бедняга-барон заплатил ему страшно сказать за что, а разбойников-де он и знать не знает.

По закону его полагалось бы повесить. Но барон настоял на кнуте – и можно понять человека. Хотел, чтобы подонок почувствовал перед смертью, что к чему. Строго говоря, с такой комплекцией, как у этого воришки, и тридцати ударов хватило бы за глаза, но барон с бургомистром решили за стаканчиком, что надо устроить примерную казнь, чтоб прочим неповадно было.

Вот и всё, собственно.

Я слушал и думал, что по сути всё правильно. Хотел уже сказать, что не спорю. Но вместо этого почему-то приказал привести Питера.

Привели. Я отметил, что время, прошедшее с момента нашей последней беседы, он, похоже, провёл не слишком-то весело. А по физиономии ему, вероятно, съездили только что, чтобы не вякнул перед его величеством. Поэтому меня несколько даже тронуло его присутствие духа: он нашёл в себе силы улыбнуться.

– Государь, – сказал, шмыгнул носом и вытер кровь о плечо, – неужели вы решили? Так скоро?

С чего ты взял, что я решил тебя помиловать, подумал я.

А он сказал:

– Я бы умер за вас. Или убил бы кого хотите. Я не вру. – И преклонил колена, почти правильно.

Конечно, врёшь, подумал я. Написал пару слов бургомистру и сказал коменданту:

– У вас найдётся, во что переодеть это чучело?

Ему развязали руки и напялили поверх корсажа куртку какого-то громадного стражника, которая доставала Питеру до колен. Его вывели во двор солдаты из тюремной охраны, а во дворе я приказал одному из скелетов взять его в седло.

К чести Питера – он даже не вздрогнул. Полагаю, к тому времени он своё уже отбоялся.

На постоялом дворе я велел хозяину отвести Питеру комнатушку рядом с кухней. Охрану к ней не приставил, уверенный, что гадёныш смоется к утру, если не раньше. Почти не спал ночью; кажется, хотел услышать, как он будет удирать. Но не услышал. Я ошибся.

Утром он оказался на месте: без корсета под курткой, с волосами, собранными в хвост, с рожей, относительно отмытой от крови, и со спокойной готовностью делать всё, что я прикажу. Этакая, не угодно ли, лихая уверенность в моей милости.

Я взял себя в руки и приказал дать ему пожрать. Он был ужасно голоден и безнадёжно пытался соблюсти приличия. Потом заглядывал мне в глаза и порывался что-то сказать, но я его заткнул. Я послал за одеждой для него и велел ему привести себя в порядок. Даже подождал часок, пока он вымоется как следует, наденет чистое, отмоет волосы и причешется. Не хватало мне в свите бродяги с блохами в лохмотьях, грязного, как смертный грех. А потом снова поручил его скелету.

Похоже, Питера не слишком смущал такой способ путешествия: хам выглядел невероятно покладисто. Вот когда мне впервые на миг пришло в голову, что он, возможно, и не врал, по крайней мере, верил в свои слова в тот момент, когда говорил. Но – как же меня это взбесило! Мало того, что я ещё не верил ему ни на дырявый грош. Меня страшно злило искушение, о котором этот подонок знал и от которого не пожелал меня избавить.

В дороге я с Питером не разговаривал. Много ему чести – слушать короля. Я по-прежнему презирал плебс безмерно, мужчин-плебеев едва ли не сильнее, чем женщин. Брезговал, как грязными скотами – тем более что этот был вором, последним отребьем, ничтожеством.

Но я на него смотрел. Хорошо рассмотрел. Именно из-за того, что гадёныш был плебеем и воришкой, меня почти не смущала его смазливая физиономия. Её выражением, обветренной, но чистой кожей, на которой ещё не росли усы, одетый в платье и с уложенными в причёску волосами, он, вероятно, сошёл бы за рослую девицу – особенно если не придавать значения кровоподтёкам и принять во внимание его умение кривляться… Впрочем, дешёвую девку вполне может отлупить её случайный дружок, так что разбитая рожа вовсе не разрушила бы создаваемого образа. К тому же на его волосах ещё остались следы краски, а его нарочито кроткая мина и взгляд, слишком быстрый и слишком цепкий для приличного человека, вызывали у меня то приступы похоти, то желание взглянуть, как эта дрянь будет орать от боли.

Разумеется, думал я, все его ужимки – притворство, тем более омерзительное, что он, конечно, принял к сведению слухи о моих извращённых наклонностях. Значит, считает, что у меня есть всем известная слабость, а он словил момент ею воспользоваться? Ну-ну… Знал бы он, на какие отвратительные мысли ухитрился меня навести! Тварь, скользкая, как угорь, готовая изобразить что угодно, лишь бы одурачить и чуть-чуть оттянуть развязку. Ни на что, кроме дешёвой игры, не способен и корки хлеба в жизни честно не заработал. Ну надо же мне было вмешаться в эту трижды никчёмную жизнь.

Если говорить начистоту, я весь день накручивал себя, изо всех сил не желая поддаться собственной блажи. Думал, что этот потенциальный висельник – никаким боком не Нарцисс, как бы он передо мной ни лебезил. Думал, что близость плебея, как бы условна она ни была, может только запятнать. Думал, что грязный намёк на площади у эшафота ему ещё отольётся. Кусочек жизни он, предположим, выпросил, но устраивать ему райские кущи непонятно за какие заслуги я не намерен. Я, положим, ещё мог приблизить к себе Марианну, бедную девку, попавшую в своё время в переплёт ни за что ни про что, не виноватую в том, что она дура, но этот-то гадёныш виновен по всем статьям, так что я с ним потешусь, как пожелаю. Разве он не заслужил наказания?

Сам ведь напросился. Сам намекал Бог знает на что. Мог ведь смыться к своим сообщникам – остался; любопытно, на что понадеялся. На королевскую милость? Ну, поглядим, как он примет эту милость, провокатор поганый. И если хоть попытается возразить, я шкуру с него сдеру ленточками. Не без удовольствия.

Так что если накануне, когда Питер рискнул просить милости, в моей душе и мелькнула какая-то бледная тень возможной приязни, то к вечеру нынешнего дня я тихо закипал от злости, похоти, смешанной с презрением, и желания покончить с собственными порочными наклонностями навсегда. Мне показалось даже, что это неплохой выход из тоски: взять подлую тварь без души, которая цепляет тебя за те низменные черты твоего естества, от которых ты не прочь избавиться, насытиться ею до рвоты, вышвырнуть вон и забыть. Похоть и любовь в действительности совершенно ничем друг с другом не связаны. В конце концов, попыткой притушить похоть любовь не оскорбишь.

Самое забавное, что все эти нелепые коллизии плескались в моей душе где-то выше Дара. Дар дремал себе, как тлеющий костёр, и моё смятение ему нисколько не мешало. Приятно.

Вечером я остановился на постоялом дворе. Все сидевшие внизу, в трактире, естественно, быстренько удалились, но я, противно собственному обыкновению, отправил гвардейцев взглянуть, не остался ли кто в комнатах для гостей, и выгнать оставшихся. И бросил несколько золотых расстилающемуся хозяину.

Я был уже в таком расположении, что опасался необходимости оставить здесь к утру растерзанный труп воришки, а таким развлечениям свидетели не нужны. У меня и так дивная слава. Пробу ставить негде.

Есть мне совершенно не хотелось, зато я выпил вина. Потом ещё выпил. Приказал гвардейцам привести Питера и оставаться у дверей в комнату. Внутри, а не снаружи, как обычно.

Думал, что мне может понадобиться их помощь. Боюсь, что долгое одиночество, бесконечные потери и двое суток безумных мыслей сделали меня настоящим зверем. То, что я рисовал в своём воображении, было не столько непристойно, сколько предельно жестоко. Человек, к которому применили бы лишь одну из придуманных мной тогда процедур, горько пожалел бы, что променял на неё наказание кнутом.

В тот момент я, кажется, был именно тем, кем меня считали – все, начиная с моих собственных родителей.

Питер вошёл в сопровождении пары скелетов. Улыбаясь. Меня поразила и взбесила его самоуверенность. Я разглядывал его, сидя на стуле, с хлыстом на коленях, и ждал, чтобы он сказал что-нибудь в обычном плебейском духе. Как всегда: фамильярное, хамское, заискивающее, просто глупое. Чтобы я мог врезать ему хлыстом по роже, придравшись к словам, – я этого ждал с наслаждением.

А он сказал с тою же улыбкой, совершенно простодушно, встав на колени рядом со мной и глядя мне в лицо:

– Я вам так благодарен, государь. Знаете, вы же первый, кто ко мне по-человечески отнёсся. Я же аристократов хорошо знаю – ничего, ей-богу, не ждал на самом деле… – опустил голову, попал взглядом на хлыст, моргнул и спросил, чуточку даже сконфуженно: – Хотите меня отлупить за эту… ну… за эту глупость там, вчера, да? Я понимаю, вышло ужасно нагло… так что я действительно…

Вздохнул – и начал расстёгивать куртку с виноватой такой и кроткой миной. С тенью улыбки.

Ушат воды на огонь. Мне в жизни не было так стыдно собственных намерений. Кровь прилила к щекам с такой силой, что, боюсь, вампиры в этой местности проснулись до заката. Я потерялся и не знал, что делать, поэтому молча наблюдал, как он стаскивает куртку, как развязывает шнурок на вороте рубахи, а на меня глядит странно, как-то почти сочувственно. Говоря: