Максим Далин – Убить некроманта (страница 43)

– Мне правда жаль, государь. Но я же, знаете, даже в голову не брал, что вы действительно меня помилуете, да ещё и возиться со мной станете. Я думал, рассердитесь – велите прикончить побыстрее. Вы простите… меня просто кнутом уже били однажды, всего-то пятнадцать раз, а я подыхал несколько месяцев… я перепугался ужасно. Лучше верёвка, правда… смерти-то я не боюсь, боюсь сгнить заживо…

Стыд достиг совсем уж невыносимых величин. Я отшвырнул хлыст в угол. Питер просиял:

– Так вы меня прощаете? Правда? Не сердитесь больше?

Я подал ему руку, и он не то что поцеловал, а прижался к ней лицом, не выпуская, как младший вампир, который пьёт мой Дар. Прошептал:

– Я для вас – всё, ну – всё, только прикажите.

И у меня на душе как будто чуть-чуть потеплело впервые со дня смерти Магдалы.

Я так и не знаю, что во мне в те дни было от кого: чьё Божье, а чьё – Тех Самых. А может, Божьего и вовсе не было. И что бы я ни сделал, – убил бы Питера или приблизил бы его к себе – Та Самая Сторона всё равно взяла бы своё.

Но если бы я всё-таки дал волю убийце внутри себя… я бы много потерял. В светлом образе Магдалы мне был явлен ангел, в образе Питера я пообщался с бесом… но, как ни дико это звучит, он вскоре стал мне столько же другом, сколь Магдала – возлюбленной.

Я уже в ту ночь начал догадываться, что Питер объявился на моей дороге прямиком из ада и по пути в ад. Он был живым воплощением порока. До того, как я с ним повстречался, я думал, что такие существуют только в непристойных снах, которых стыдишься под утро. Такие должны вызывать праведный гнев, но меня просто глубочайше поразило, что Питер каким-то чудом сохранил способность говорить и чувствовать по-человечески.

Вероятно, от удивления зверюга внутри меня временно издохла. Я успокоился. Приказал принести Питеру какой-нибудь еды: знал, что он смертельно голоден. Даже что-то съел с ним за компанию. Дышать стало полегче.

В одежде он, сказать по чести, выглядел лучше, чем без неё. Снял рубашку – и я увидел, что на его теле не осталось живого места от шрамов. Свежие синяки и ссадины просто в счёт не шли рядом с рваными рубцами на спине, зажившими следами пороховых ожогов и несколькими метками от вырезанных стрел. Дивлюсь, что мне это не показалось безобразным.

Питер же не был смущён ни капли.

– Видал я аристократов, – сказал он, сидя на полу у моих ног, как Нарцисс. – Клянусь Божьим Оком, прекрасный государь, я видал их немало. И все они были подонки поголовно – такой я невезучий. Среди отребья тоже достаточно подонков, но они хоть слушали иногда… А вот из аристократов слушаете вы первый. Врут про вас, вот что. Каждый врёт на свой манер, но все врут.

– С чего ты взял? – спросил я. Жрал его взглядом. Не припомню, чтобы когда-то ещё так смотрел на мужчину. Было в нём что-то… сильно неправильное. Именно тем и привлекательное.

Он посмотрел снизу вверх, якобы кротко, но с этакой скрытой усмешечкой.

– Злой государь… – говорит. – Два раза меня убить хотели. Почему ж не убили? Исчадье, ага. Всё это дурь: что злой, что исчадье, что зверь. Всё это наговоры и кривое толкование. Потому что я видел и зверей, и исчадья. Бить меня почему не стали? Тоже хотели…

– Заткнись, – говорю. – Наглый бродяга. Шут ярмарочный.

– Ага, – говорит. И всё.

Во-первых, этот гад знал обо всех отвратительных вещах, которые обсуждал столичный свет. Во-вторых, он знал о них отнюдь не понаслышке. В-третьих, он ровно ничего не имел против.

И в-четвёртых, он моментально понял, что знаю я. И протянул со странной улыбочкой, то ли хамской, то ли сочувственной:

– О-ой, государь… а об этом-то они тоже врали, безбожники!

И я, кажется, впервые в жизни расхохотался до слёз, просто ржал, как наёмник, никак не мог остановиться. Меня отпустило наваждение, отпустили боль, отвращение, злоба, тоска… А Питер сидел на полу рядом со мной и, улыбаясь, смотрел снизу вверх.

Он. Только он. Больше никто.

Вдобавок спросил потом, почти засыпая:

– Знатные дамы, небось, постоянно говорят вам, что вы красавчик, государь?

Я его встряхнул, чтобы он проснулся:

– Терпеть не могу глупой лести и вранья в глаза.

Питер только головой мотнул:

– С чего бы мне-то врать? Посмотрите на себя: королевская кровь, и кожа белая, и пальцы тонкие… Что держать себя прямо не можете – дело ясное, клеймо Тех Сил. Но в остальном – ещё как, а кто болтает, что вы урод, те уродов не видели. Да они ж обо всём врут, я уже сказал!

– Придержи язык, прощелыга, – сказал я, пытаясь не ржать снова.

– Ага, – сказал Питер. – Всё сделаю для вас. И умру за вас. Но всё-таки хорошо бы поспать.

А Дар грел меня, как лесной костёр.

Вероятно, около восемнадцати лет, но точно ли восемнадцать, он и сам не знает. Волосы от природы тёмно-русые, густые, прямые и тяжёлые. Глаза серые, длинные, в лисий прищур. Лицо обветренное, тонкое и нервное. Профиль как пером начерчен. Довольно высокий и худой. Одетый в хороший костюм, причёсанный и при оружии – может легко сойти за юного аристократа, за рыцаря, даже за барона. Любит сидеть, поджав под себя ногу. Этакая гравюра по душе.

Уголовники, с которыми он якшался, называли его Птенчик. Мой столичный двор сменил несколько кличек: Стрекозёл, Змей и Подзаборная Королева. Последняя кличка приводила его в бурный восторг, если он её от кого-нибудь слышал.

Питер.

Он был единственным в моей жизни мужчиной, влюблённым в меня до беспамятства. В тело и душу одновременно. Такими сокровищами меня не дарили даже женщины, кроме Магдалы, может быть; что же касается моих якобы более порочных союзов, то мои возлюбленные вассалы уважали и подчинялись, дальше никогда не шло. Питер же просто таял от моих прикосновений и вскоре обожал всё, так или иначе связанное со мной: железную гвардию и чучела, вампиров и духов, образы Магдалы и Нарцисса, Тодда и Марианну… только потому, что видел на них мой отпечаток. Я, видите ли, был его первой и последней любовью… снова – как для Магдалы, хотя ни тени женственности никто не нашёл бы в натуре этого парня, если только он не принимался ломаться нарочно.

При всём обилии приключений жизнь Питера не годилась в качестве темы для баллады: менестрели о таком не поют. У меня леденели руки, когда он принимался рассказывать или отвечал на мои вопросы: я понимал, что ничего не знаю о жизни простолюдинов, что бо́льшая часть моих несчастий в сравнении с приключениями Питера выглядит очень бледно и что многие законы нужно пересмотреть. Питер говорил спокойно и обыденно, но его тон вообще чрезвычайно часто не соответствовал смыслу слов.

Кроме порока, он никогда и ничего не знал. Даже матери своей не знал: пока он был мал, нищенки передавали и перепродавали его из рук в руки. Попрошайничал, воровал, из детства помнил голод, главным образом – голод, остальное – побоку. Судя по тому, что подавали всё же на грош больше, чем прочим юным бродяжкам – был прелестным ребёнком. Это окончательно изуродовало его судьбу.

Его тело первым заполучил какой-то, как Питер полагал, вельможа, показавшийся ему очень старым и очень богатым. Слуги этого типа нашли Питера на базаре в каком-то провинциальном городке, привезли в замок, отмыли, переодели – с годик мерзавец, которого Питер знал только как «вашу светлость», развлекался с ним как хотел.

Потом Питер умудрился удрать. Прибился к «перелётным птицам», наёмникам, подонкам, живущим драками и грабежами под любым знаменем. У них научился лихо ездить верхом, швырять ножи, стрелять из арбалета, узнал места смертельных ударов. Наёмники считали его чем-то вроде запасного варианта на случай отсутствия девок, развлекались им и презирали его одновременно. Питер был забавой отряда до тех пор, пока вместе с несколькими «птицами» не попал в руки противника во время каких-то междоусобных стычек. Старших повесили, подростка выпороли кнутом. С тех пор эта казнь стала для Питера кошмаром: ему периодически снились черви, ползающие в гниющих рваных ранах. Но он выжил каким-то чудом.

Следующей его компанией были разбойники, которые ничем особенным от наёмников не отличались. Крал, заманивал, гадал. Развлекал уголовников; те, кроме прочего, норовили им торговать, иногда выходило. На очередной афере попался.

Питер не знал женщин. Его выломанная чувственность напоминала мне дерево, которое нарочно перевили стальной проволокой, чтобы оно росло не прямо, а прихотливым изгибом. Он, прости Господи, как и Магдала, желал лишь, чтобы его хоть в чём-то приняли всерьёз, а о том, что кто-то примет его дружбу, даже и не мечтал. А мной восхищался – и уж Питеру-то никогда не пришло бы в голову требовать декларированного равенства. Он отлично сознавал, что любит короля, ни на миг не забывая, что любит именно короля. Прекрасно, на мой взгляд. К тому же, когда на моего бродягу накатывало, он становился воплощённой благодарностью, а я казался ему ожившим воплощением всех мыслимых добродетелей.

Всё это Питер рассказал мне по дороге в столицу, потому что, отправляясь в путь после той ночи, я взял его на круп своей лошади. Чем нас ещё можно скомпрометировать?

А клеймо рока – над клеймом порока – можно было и не искать. Питер принадлежал Тем Самым Силам с детства; я хотел только чуть-чуть отогреть его напоследок… и сам собирался погреться.