Максим Далин – Убить некроманта (страница 36)
Вечером я зашёл к своей девке. Боже ты мой…
Я Марианну не узнал. Толстенная бабища, поперёк себя шире: декольте размером с кресло, на нём лежит третий подбородок – и телеса под ними затянуты в корсаж, если можно назвать корсажем лошадиную попону со шнуровкой. Физиономия у неё теперь стала вроде сдобной булки, глаза замаслились, и вид был невероятно самодовольный. И она жевала пирожное с вишней – с подноса, на котором лежало ещё штук десять таких.
Разве что волосы у неё выглядели по-прежнему прекрасно. Даже лучше, чем раньше.
На меня она посмотрела сочувственно – легко догадаться почему. По сравнению с ней я выглядел тощим и бледным. И вообще – мелко. Я, в конце концов, всего-навсего человек, а Марианна сидела на диване, потому что площадь его сиденья приблизительно соответствовала трём требующимся стульям.
Она сказала: «Здравствуйте, государь-батюшка!», облизала пальцы и начала вставать – кряхтя. А я сказал:
– Сиди, сиди, девочка, – и погладил её по чудесным косам. Вроде милых нежностей – а на самом деле перепугался, что она решит целоваться-обниматься.
Нехорошо, когда тебя тошнит в присутствии матери твоего ребёнка. Мне ещё повезло, что Марианна не слишком-то любила лапиться. Так что мы сразу перешли к официальной части.
Марианна мне всё очень обстоятельно выложила: как кормили, как поили, как слушались, как родила и какой младенчик здоровенький. А Тодд-де – это не её идея. Канцлера.
Ну погоди, думаю, сморчок. Вот напрошусь в крёстные к твоему внуку – и назову его, например, Хоздазатом. Посмотрим, что ты тогда скажешь.
Хотя какая разница, в сущности? Моё собственное имя тоже не малиновый сироп.
Жена Жака притащила младенца. И я растерялся. Марианна с чучельниковой бабой, похоже, тоже. Им ведь полагалось бы говорить, согласно святой традиции: «Он так похож на вас, государь», но они решительно не знали, польстит мне подобное заявление или я взбешусь в ответ.
Безотносительно к внешности ребёнка.
А я растерялся, потому что решительно не знал, как ко всему этому относиться. Я видел в своей жизни слишком мало детей. Я просто не знал, что с ними делать. И вдобавок младенчик оказался гораздо меньше, чем я ожидал. Меня просто поразила его крохотность. Неужели все взрослые сволочи вырастают вот из таких головёнок с белёсыми хохолками и ладошек размером с цветок шиповника? Немыслимо…
Нет, он был на меня не похож. Вряд ли я когда-нибудь выглядел такой милой мягонькой розовой куклой. И ни тени Дара я не учуял в этом существе. Что же в нём моё?
Но его круглые глазёнки не показались мне совсем бессмысленными. Он меня разглядывал. Внимательно. Без малейшего признака страха. Не знаю, думают ли младенцы до полугода от роду – но это было похоже на раздумье. Этакая уморительная серьёзность. Но он ничего не говорил – или когда они начинают говорить? Вероятно, он ещё слишком мал… и я пока не мог как-то особенно к нему относиться… хотя в этом создании было, конечно, что-то трогательное.
И я сказал:
– Славный ребёночек, – кажется, полагается так.
А он всё-таки сказал:
– Бя-а…
Может быть, для него это что-то и значило.
Откровенно говоря, Оскару я обрадовался куда больше. Я по-настоящему скучал по нему. Мне казалось, что я бы сумел избежать многих бед, будь он поблизости… и я тихо радовался, что с ним всё в порядке.
А Оскар обнял меня впервые за всё время нашего знакомства: шквал Силы и неожиданная струйка тепла, этакий лунный лучик. Мне показалось, он подумал: «Слава Богу!» – но старый зануда тут же взял себя в руки. У него ведь имелось столько поводов отчитать своего короля.
– Я несказанно счастлив видеть вас живым, мой дорогой государь, – говорит. Ядовитый лёд. – Но и безмерно удивлён, что ваше драгоценнейшее величество всё-таки сумели остаться в мире живых, несмотря на невероятное количество опрометчивых поступков… если мой добрейший государь позволит своему ничтожному слуге в Сумерках называть вещи своими именами. Клод и Агнесса рассказали мне об этом беспримерном походе, мой прекрасный государь. О вашем запредельном восхитительном благородстве, стоившем вам стрелы под ребром, безусловно, должны сложить песни.
– Князь, – говорю, – при чём тут благородство? Просто череда случайностей…
Отвешивает поклон.
– О, безусловно! Очи прекраснейшей из королев, нежно взирающие на рыцаря – того самого, если мне будет позволено напомнить, который в давней беседе со своим неумершим вассалом клялся никогда более не смотреть в сторону женщины…
– Оскар, прекращайте! – говорю. Смешно и грешно.
Прижимает ладонь к сердцу. Глаза старой лисы.
– Да, – говорит, – да… лишь два слова, если ваше величество позволит… Невозможно не понять, что любовь королевы Магдалы пробудила в душе моего драгоценного государя светлейшие чувства. И вместо того, чтобы низменно заботиться о собственной безопасности… скажем, дойдя до столицы Перелесья, вздёрнуть Ричарда на ближайшем подвернувшемся столбе силами его мёртвой армии… Но о чём я говорю! Вам же так свойственно давать подлым врагам шанс, мой благороднейший государь! Вы, не принимая во внимание никаких презренных резонов, всегда пытаетесь объяснить негодяям, в чём они не правы – а они используют великодушно данное вами время для предательского удара…
– Оскар, – говорю, – я помню…
Тогда он поцеловал мою руку, а потом – шею.
– Я, – говорит, – ещё прошлой осенью сказал моему драгоценному государю, что думаю о нем. Вы – сумасшедший мальчик. До такой степени сумасшедший, что старый вампир, погостная пыль, как вы в своё время изволили изящнейше выразиться, считает новую встречу с вами в мире подлунном особенной Божьей милостью.
– Оскар, – говорю, – я так благодарен вам за ваших младших…
Он только улыбнулся.
– Наверное, они теперь ваши младшие, мой дорогой государь… если только любовь неупокоенных мертвецов может хоть отчасти скрасить вам время вашей печали. Видите, я всё знаю от Клода, ваше прекраснейшее величество.
– Жаль, – говорю, – что не в наших силах изменять прошлое, Князь…
Оскар вздохнул. Подозреваю, что его прошлое тоже не усыпано розами… но кровь неумерших холодна. Или у них больше времени на сложную науку – обуздывание собственных чувств. Не знаю.
Жизнь наладилась.
Все пошло своим чередом. Мир, будь он неладен: дрязги, интриги и воровство. Скулёж моих милых придворных. Тихая ненависть – вежливая столичная ненависть.
Встретили меня хорошо. От меня отвыкли за этот год. Забыли меня. Расслабились. А теперь я снова занялся наведением порядка и очень многих этим огорчил. Мои дни были заняты делами Междугорья, тяжёлыми, как и все такие дела. Мой опыт с заменой маршала хорошо себя зарекомендовал; я заменил премьера и казначея… со всеми вытекающими последствиями. Канцлер пока тянул: он воровал всё-таки поменьше других, а может быть, больше боялся меня.
А между тем октябрь свалился в непроглядную темень, дожди со снегом и долгие-долгие вечера. Ну не мог я их коротать с Марианной, право! Иногда я приходил в её покои взглянуть на малыша… но малыш был пока слишком бестолковым созданием, несмотря на всю миловидность. И, не пробыв там и четверти часа, я уходил к себе в кабинет. Зажигал у зеркала пару свечей для вампиров. Если они появлялись – я несколько оживал. Если нет – сидел в темноте, один… в собственных воспоминаниях.
Вот что было совершенно нестерпимо. Всматриваться в темноту и видеть их лица. Слышать их голоса. И отправиться спать в покои, пустые и холодные, как склеп. И полночи перебирать жемчужины в тщетных попытках заснуть: это ожерелье война связала с ними обоими.
Жизнь после смерти Магдалы казалась невыносимой. От холода и пустоты я наделал глупостей.
Написал письмо Розамунде, пригласил её в столицу на бал в Новогодье. Не ожидал, что она приедет, но – приехала, когда установились дороги.
Я очень давно её не видел. Отвык. Забыл. И, кажется, смутно на что-то надеялся.
А Розамунда по-прежнему выглядела как белая лилия. Как тропический цветок в пуху: тонкая и белая, в плаще с серебристой меховой опушкой. На мой взгляд, она похорошела за эти годы. Обрела какую-то законченность облика.
Если раньше её лицо легко принимало любое выражение, теперь определилось главное. Надменная рассудочная жестокость. Её лицо пресекало все попытки дружеского общения.
Её сопровождали несколько дам. В основном пожилые, но одна – молоденькая и миленькая, розовая, рыженькая, с детским складом губ. Помнится, жена герцога Роджера: он недавно женился и представил её ко двору. Но ребёнка Розамунда не взяла.
Остановилась во флигеле для почётных гостей – его приготовили как подобает. Принимала дам столичного света с таким непринуждённым шиком, что я диву дался. У неё, думаю, было немало времени в провинции для того, чтобы научиться играть в королеву. Она играла отменно, как после долгих репетиций. Женская часть придворных впадала в экстаз от упоминаний о Розамунде.
Меня она посетила. По-другому этот визит назвать сложно. Посетила – после большого приёма, когда уже основательно устроилась, в мой свободный час. Пришла в сопровождении рыженькой и пожилой толстухи, будто не пожелала остаться со мной с глазу на глаз.
– Рад, – говорю, – что вы всё-таки появились в столице, Розамунда. Это наводит на весёлые мысли.
Она взглянула холодно.