Максим Далин – Убить некроманта (страница 34)

Наверное, Клод меня поднял – переложил на что-то мягкое. Стало очень тошно, всё поплыло, звезда в темноте перед глазами качалась, качалась… а я хотел ему сказать, чтобы он позаботился о Магдале. Вопил мысленно, но сил, наверное, совсем не было.

Агнесса сказала:

– Всё будет хорошо, государь. Мёртвых предадут земле. Бумаги у Клода. Всё в порядке.

Ничего не в порядке и не будет в порядке, подумал я и провалился в мягкую черноту без дна.

Вероятно, я тогда умер бы, не будь при мне вампиров.

Никто не сделал бы для меня больше, чем Агнесса с Клодом. Они вытащили меня с Той Самой Стороны – будем называть вещи своими именами.

Уже много позже я узнал, что натворил тот освобождённый поток Дара. Смерть расплескалась широким кругом, захватив почти весь городской центр, королевский дворец, торговые ряды – на милю вокруг, не меньше. Городу ещё повезло, что многие его жители разбежались при виде моей армии; но всё равно те, кто остался, простой люд, ремесленники, купцы, женщины – все они попали под тот же топор, как это ни прискорбно. Живые люди уцелели только в предместьях, но были в таком ужасе, что никому и в голову не пришло соваться к королевскому дворцу, где происходил какой-то кошмар. Я пролежал в тающем снегу среди трупов до самых сумерек. Никто не попытался меня добить.

Понятно почему. Клод говорил, что у него и у Агнессы, спавших в заброшенном склепе на городском кладбище, в тот момент, когда я воззвал к Дару, было такое чувство, будто они горят в своих гробах. Представляю себе, что тогда ощутили живые люди.

Мертвецы, поднятые во время войны, легли в тот момент, когда я потерял сознание. Но гвардия, чары на которой были гораздо надёжнее, закреплённые не только моей кровью, но и моими прикосновениями, осталась на ходу. Вампиры, перепуганные происходящим и собственными ощущениями, полетели искать меня, как только солнце скрылось за горизонтом – и нашли в окружении гвардейцев-скелетов, замерших как истуканы. Нашли умирающим – не столько от холода и ран, сколько от того, как я себя сжёг. Рядом с остывшим телом Магдалы. У ног игрушечной лошадки. Эту лошадку они и запрягли в какой-то подвернувшийся под руки фургон, принадлежавший раньше столяру, наверное, – потому что в нём лежали доски.

На доски они просто набросали тряпья, найденного на месте бойни: попон, чьих-то плащей… Среди этих тряпок я потом нашёл пару штандартов Перелесья. В моей крови. Ирония судьбы.

Агнесса говорила, что трупы валялись повсюду, будто громом поражённые. В тот день в Перелесье умер король, умерли четверо членов Большого Совета, с ними – человек пятьдесят личной свиты Ричарда, его канцлер, его церемониймейстер и его егерь. Не говоря уже о гвардии, страже, челяди… Хорошо поразвлекались. А вот оба принца выжили: их не взяли с собой, они под присмотром кого-то из королевских родственников остались в столице. Но всё это я тоже узнал гораздо позже.

Я возвращался с войны домой. Днём меня охраняли гвардейцы – этот жалкий фургон, который мой игрушечный конь тащил на северо-восток, карету, видите ли, государя, выигравшего войну. Ночью прилетали вампиры, поили меня вином и молоком, смешанным с кровью, целовали, пытаясь влить в моё бедное тело свою Силу… я этого почти не помню. Не образы – только бледные призраки в холодной темноте, смутные, хотя и милые сквозь полузабытьё. Я проболтался между жизнью и смертью две недели. Неумершие говорили потом, что я бредил Магдалой: называл Клода Оскаром, звал Нарцисса и просил, чтобы ко мне пустили Магдалу. И что-то ещё – о Магдале.

Тогда моему телу было совсем худо, но душе – вполне терпимо. Для души на границе миров Магдала была жива, я даже, кажется, разговаривал с ней. Невыносимо больно стало, когда я начал потихоньку приходить в себя.

Когда я вспомнил.

Нам дали только три дня. Жалкая подачка судьбы, циничная усмешечка Тех Самых. Моя самая светлая надежда, самая нежная любовь, которая могла бы всё перевернуть… Магдала, Магдала…

Я возвращался с войны домой – и если я не дал себе умереть тогда, то только потому, что Междугорью нужно было вернуть Винную Долину и Птичьи Заводи. И нашей короне пригодился бы серебряный рудник в Голубых Горах. Я должен был всё это утвердить. Вернуть в эти земли своих подданных. Занять новые крепости своими гарнизонами. Продолжать делать свою работу, потому что мои несчастья, в сущности, всего лишь несчастья одного из людей в одном из миров…

Но как я жалел, что стрела пробила бок, а не горло… я бы умер таким же счастливым, как она, моя освободившаяся девочка, моя королева… которую похоронили чужие, а я не смог даже поцеловать её в последний раз, даже отрезать её локон на вечную память… Единственное, что утешало меня в какой-то мере – я всё-таки исполнил её просьбу или заклинание: я не дал Перелесью себя забыть. Можно быть уверенным: того, что я устроил в городке близ столицы, тут не забудут и через двести лет.

Моя душа оплакивала её… Только я не мог плакать ночами, когда рядом со мной были вампиры, мои дорогие союзники. И я не мог плакать днём, с тех пор как смог сесть в седло. Я снова ехал по Перелесью, мимо таких нищих деревушек и таких угрюмых городов, будто их покойный король и не был прославленным добрым монархом…

Так что южане могли потом смело рассказывать своим детям, как они видели короля Дольфа на марше – и он вполне чудовище, убийца без сердца. Те, кто мог бы рассказать о моём последнем разговоре с Ричардом и о том, как всё произошло на самом деле – умерли. А остальным остались легенды и домыслы.

И домысленное вполне укладывалось в сюжет баллады: прекрасный, предательски убитый государь, его добрейшая королева, разделившая его трагическую участь – и некромант, вероятно, покинувший место бойни на нетопырьих крыльях, мерзко хихикая…

Но какая нам с Магдалой разница, что о нас говорят? Разве что любопытно, как они объяснят эти две стрелы – две подлые стрелы какого-нибудь, гори он в аду, её рыцаря, который счёл себя оскорблённым вместе с рогатым Ричардом и решил защитить честь, которой нет…

Я только надеюсь, что благородного господина, будь он проклят, ожидала хорошо накалённая сковорода. Я просто возвращался домой, снова – одинокий до смертной боли, с дырой в боку – и с дырой в душе.

И всё.

Грех сказать, что дома меня не ждали.

Свои войска я встретил в Винной Долине. Мой новый маршал, умница Роланд, бывший командир приграничного гарнизона, сделал кое-какие отличные выводы, имея в виду в качестве посылок и поднятых мертвецов, и наши освобождённые города. Додумался, что надо закрепить успех. Жутко дёргался, боясь получить по шее за самоуправство, но я подарил ему графство за это.

У меня всегда хорошо получалось ладить с вояками. Этот старый краснорожий боров прослезился от чувств, когда я его благодарил.

– Об вас, ваше величество, – говорит, – болтают, конечно, что ваша сила из ада, а как по мне – так кто бы ни был в союзниках! Дело-то вышло отменное. Может, оно, конечно, и не божеское – но отменное. Сколько баб плакать не станет – я это так понимаю, ваше величество…

Тронул меня. Я понимаю, безусловно, я понимаю, что тут дело не в любви к моей особе, а в любви к нашей общей стране – но только от этого ничего не меняется. Оно даже к лучшему.

Отсюда я послал гонца в столицу, с самыми добрыми вестями. Помнится, шла тёплая, светлая весна, потом превратилась в чудесное лето с дождями и радугами. Выдался на диво урожайный год, и с юга на север везли зерно, овёс и сыр. Я думал, что время, тяжёлое для Междугорья, наконец-то отходит в прошлое… и что я не могу разделить радость с Магдалой.

Я пытался думать о славных победах, о землях, которые к нам вернулись, о новой армии, способной справиться с врагом на рубежах, – но мысли всё равно возвращались к трём дням любви Магдалы. И моя гордость гасла. Я неблагодарный. Мне мало трёх дней. Я не возношу хвалы Богу за то, что они вообще были.

Напротив, я готов на Него браниться последними словами за то, что он так с нами обошёлся. Ещё и создал меня самоуверенным, непредусмотрительным дураком…

Впрочем, к потерям мне не привыкать.

А между тем мой гонец вернулся с письмом из столицы. Мои ненаглядные подданные не сомневались, что их прекрасный государь жив и здоров – ведь мёртвые монстры во дворце по-прежнему несут службу, а значит, их движет моя воля. Хороший я им оставил указатель, этакий волшебный цветочек, который должен зачахнуть, если с героем случится беда… превесело! Далее отчёт канцлера, отчёт казначея, отчёт премьера… всё, в сущности, неплохо. И приписка рукой камергера.

Марианна родила в конце апреля. Мальчика, которому дали имя Тодд. Он по моему приказу утверждён Большим Советом в качестве бастарда короны Междугорья. Клейма Тьмы на этом ангелочке нет, его кровь чиста. Об этом надо было упомянуть – я понимаю.

Тодд – это мне не понравилось. Мне бы хотелось дать ему имя нашего рода, намекнуть на кое-какие возможности в будущем. Я бы рад видеть его Ульрихом, Хорном или даже Гуго. Но меня никто не спрашивал, а я в очередной раз не предусмотрел… Положительно, до этой войны я был лучшего мнения о собственном уме.

Ещё мне бы очень хотелось получить хоть пару строчек, написанных Оскаром – но кто бы передал его письмо…