Максим Далин – Убить некроманта (страница 33)

Хотя прелюбодеяние вроде бы не считается подходящим поводом…

Может, убить его завтра? Это добавит его государству неприятностей, но, в конце концов, с чего мне думать о чужих проблемах? Кто и когда думал о моих?

Разве его не за что убить? И пусть они потом разбираются, кто ему наследует – мне же и на руку…

С тем я и заснул рядом с Магдалой. Скромные мечты…

В полдень я вошёл в город впереди армии мертвецов. Светило яркое весеннее солнце.

Я поднял штандарты, выстроил войска… жалел только, что трубить в рога мои гвардейцы не могут: лёгких у них нет. И мертвецы не могут, потому что не дышат. Но мы и так прекрасно выглядели.

Магдала ехала рядом со мной, всё ещё в пажеских тряпках. Мы с ней нашли на постоялом дворе чистую рубаху – наверное, служанки или хозяйской дочки, простенькую, но больше никаких дамских нарядов. Так что Магдала была моим пажом. Мы забавлялись собственным положением.

Таким аллюром, распространяя ужас и запах мертвечины, – всё-таки зима уже кончилась – мы приблизились к дворцу и остановились у ворот. Очень демонстративно.

Мы не сомневались, что Ричарду понравится такая помпезность и он выйдет навстречу. Не ошиблись. Он тоже устроил парадный выезд, не хуже нашего, чтобы не осрамиться. У него, сказать по чести, вышло даже лучше – из-за рогов. Вроде бы Золотой Сокол у нас – не битая птица, а так, собирается вершить государственные дела.

Ричард гарцевал на белом жеребце, весь золотой, как полагается по прозвищу, и старательно делал надменную мину. Но когда увидел и узнал Магдалу – надменности и спокойствия не получилось. Вышло бессильное бешенство. У него губы побелели – на какой-то момент он даже стал похож на мужчину, а не на медовый пряник.

Внешне, я имею в виду.

Он выпятил нижнюю челюсть, приближаясь ко мне. И протянул свиток, как меч. Мне стало смешно.

Я сломал печати и проверил, как составлена бумага. Какой-то его челядинец выскочил с пером и чернильницей на подносике. Я чуть не сдох, стараясь не расхохотаться, но подписал.

А Ричард сказал:

– Теперь ты доволен, демон?!

Я всё-таки фыркнул.

– Да, – говорю. – Вполне.

И тут он меня удивил.

– Видишь, – прошипел на два тона тише, – я выполнил все твои поганые условия… ради спасения своей страны… Но теперь – верни мою жену!

Что меня всегда поражало в благородных рыцарях, так это их незыблемая уверенность в собственном превосходстве и сущей неотразимости. Я видел: он готов орать, как бедняжка Квентин, жених Беатрисы, что королева не могла удрать со мной по доброй воле, что на меня не польстится и солдатская шлюха, что я её заставил: силой, обманом, шантажом, чарами – особенно чарами.

Смех и грех.

– Ричард, – говорю, тоже негромко, – пойми ты наконец: королева не вещь. Она не шкатулка с твоей любимой цацкой, которую я могу забрать или вернуть. Я тебе козней не строю и политику так не делаю. Просто она хотела уйти и ушла. Отпусти её – и всё тебе простится.

Ричард меня слушал, и его бледное лицо потихоньку багровело. Его свита остановилась поодаль, и на всех лицах изображался ужас. Надо думать, перед некромантом, похитителем добродетельных жён с супружеского ложа.

– Ты думаешь, я тебе поверю?! – протолкнул он сквозь зубы. – Чтобы моя жена – МОЯ ЖЕНА! – забыла все обеты и клятвы вместе с любовью и сбежала с такой мразью, как ты?! Что ты с ней сделал, трупоед?!

– Ричард, – говорю, – хватит, всё. Надоело, устал. Не вяжись ты ко мне. Мы подписали договор, я увожу армию. Посылай в провинции гонцов, пусть сообщат, что желающие остаться твоими подданными могут покинуть мои земли…

– Я говорю, верни мою жену! – рявкнул Ричард, забыв всякие приличия. Просто прелесть, каковы они без масок, эти добрые государи. Он сейчас невозможно напоминал моего батюшку во гневе; я подумал, что братец Людвиг, вероятно, вырос бы таким же, не убей я его в юности. – Ты слышишь, король гнилья, верни мою жену! Ты сгоришь в аду, но, будь ты проклят перед этим, верни мне мою жену!..

Под конец он уже орал. Его свита между тем потихоньку отступала назад. Бедолаги, верно, чувствовали, что им нельзя, не по чину это слушать: семейные разборки короля. А Ричарда снова понесло, как тогда, в парадном зале.

Я не знал, как теперь его заткнуть. Мне очень хотелось всё закончить. Я был удовлетворён – мне вернули мои земли, бумага составлена по форме, недаром воевали, да, но теперь пора домой. Почему я должен терять тут время, слушая идиота Ричарда?

А он вопил быстрее и быстрее, повторяясь и брызгая слюной – и тут Магдала сказала:

– Уймись.

И все услышали. Её негромкий голос прозвучал, как удар колокола. Ричард дёрнулся и уставился на неё, будто она стукнула его по голове и оглушила. Наступила чудовищная тишина, только лязгнула упряжь у чьей-то лошади. А Магдала продолжала:

– Не вытирайте ноги о собственный штандарт, сударь. Уже ничего нельзя изменить, так сделайте милость, не унижайтесь на прощанье. Это ведь не только ваше личное унижение, сударь.

Ричард смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. И будто она не женщина, а какое-то страшное диво. А потом еле слышно проговорил:

– Боже мой… ты, стерва… изменница… ты сама… да как ты… ты давно… а с кем, хотел бы я знать, ты детей…

Вот этого я уже никак не мог допустить. Потому что дети Магдалы не должны подозреваться в незаконнорождённости, что бы этот сукин сын о ней ни думал.

Я ударил его Даром, как мечом, – наотмашь. И он схватился за горло и сполз с седла. Кто-то в толпе пронзительно заорал. И почти тут же я услышал звон тетивы.

Я не знаю, как это пришло им в голову и кто распорядился. Может, это в последний момент перед выездом пришло в красивенькую голову самому Ричарду или ему подсказал кто-то шибко разумный – именно потому, что от стрел защититься труднее всего. А может, это осенило кого-то из свиты экспромтом: мы слишком выехали вперёд, мои мертвецы остались далековато за нашими спинами и не успели бы даже попытаться нас прикрыть. Удачная идея, только вот авторство установить уже невозможно. А дальше всё происходило гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать.

Я содрал с запястья повязку; стрела вошла в мою руку повыше локтя, но крови оказалось мало, хотя те, кто стоял ближе ко мне, и так повалились на землю в конвульсиях – тогда я вытащил нож, полоснул себя рядом со стрелой и запел. Несколько стрел воткнулись в лошадь, одна – в моё бедро, ещё одна – в бок, между ремнём и панцирем – и тут Дар выплеснулся волной огня.

Я никогда не убивал через проклятую кровь – толпу, на таком расстоянии. Это было ужасно, тяжелее, чем поднять целое кладбище, тяжелее, чем вести мёртвых в бой: я всем открытым разумом ощущал, как души, которые я выдирал из тел, тщетно цеплялись за жизнь. Свита Ричарда… дай Боже мне забыть когда-нибудь, как они умирали!

Я не знаю, как я смог это сделать. Сейчас, когда я вспоминаю, как это происходило, мне становится холодно. Я ничего не слышал, хотя они, наверное, кричали. Я стал чистой силой разрушения. Я чувствовал, как смерть разливается вокруг меня всё шире и шире, и не мог остановить этот огненный вал – его подхлёстывали дикая боль и мучительный страх за Магдалу, за мою Магдалу без панциря, без шлема, без кольчуги, мою беззащитную Магдалу…

Я очнулся от ледяного холода: Дар вытек до дна. Я понял, что очень далеко вокруг уже нет ничего живого – но как-то не до конца осознал смысл этого вывода. Я, наконец, услышал мёртвую тишину. Яркий солнечный свет озарял синеватый весенний снег и пёстрые тряпки с золотым шитьём на человеческих и лошадиных трупах. Меня тошнило, и бок болел режущей болью, так, что стрел в руке и бедре я почти не чувствовал. Я мог думать только о Магдале – и обернулся к ней: точно знал, что её задеть не мог, что прикрыл её Даром, как щитом, что её всё время держал в уме…

Она лежала на растаявшем снегу рядом со своей лошадью, соскользнув с седла. На её лице осталось выражение вампирского ледяного покоя. Она не успела закрыть глаза. Две стрелы. Одна – чуть выше ключицы. Вторая – под левую грудь. Всё.

Я хотел спрыгнуть с коня, чтобы подойти к ней, но тут мир опрокинулся и потемнел.

Первое ощущение, которое я осознал – холод. Ужасный холод. Холоднее всего боку под панцирем: в нём будто кусок острого льда застрял. И голове холодно. И мутит.

Я открыл глаза – неподъёмные чугунные ставни поднял вместо век. И увидел чёрное ветреное небо с зелёной звездой и белое лицо Клода – мутно.

А, так это холодное – руки Клода, думаю… вампирская Сила… в моё опустошённое тело. Понятно. А где Магдала?

Агнесса сбоку сказала:

– Государь, вы меня слышите? – а её голос отдался раскатом эха в моей голове, как в пустом храме. – Государь, очнитесь!

Я хотел ей сказать, что слышу, что всё в порядке, но ворочать языком оказалось страшно тяжело, а ещё приходилось держать глаза открытыми. Это была непосильная работа. Я устал.

Клод погладил меня по лицу ледяной ладонью. Это меня чуть-чуть встряхнуло. Он вливал в меня свою Силу и говорил:

– Государь, пожалуйста, очнитесь. Надо позвать гвардейцев. Надо приказать гвардейцам продолжать нести службу – слышите? Надо позвать и лошадь. Государь, пожалуйста!

Я не смог ничего сказать – но отдал мысленный приказ. Услышал, как лязгают доспехи и лошадиная сбруя, как стучат колёса… повозка, что ли?