Максим Далин – Убить некроманта (страница 32)

– Золотые слова, – говорю. – Я и сам так думаю.

– Только не забудь об этом, – говорит. Тоном почти заклинающим. – Делай только то, что считаешь нужным – и так, как считаешь нужным. Потому что человек погибает, – телом или душой, неважно – когда начинает врать другим и себе, чтобы выглядеть хорошим.

– А можно, – говорю, – я побуду хорошим для тебя? На пробу?

Она расхохоталась:

– Ну уж нет, дорогой! Вот если бы я была героиней легенды… о, тогда бы я обожала Ричарда! Ты бы меня украл, и я бы спросила, где ты прячешь ключ к своему каменному сердцу. А у тебя случился бы приступ желания побыть хорошим – и ты рассказал бы мне об этом. Ты знаешь, все жестокие чудовища рассказывают, где хранят ключи от каменных сердец, своим любимым женщинам… а те выбалтывают про это благородным героям вроде Ричарда. По крайней мере, так в балладах поётся – но я, благодарение Создателю, не героиня этого вздора.

– То есть, – говорю, – ты бы не стала рассказывать?

Она потёрлась щекой о мою руку.

– Ричарду? Даже под пытками.

Мы оба не строили никаких иллюзий. Разве что время от времени появлялось желание поиграть.

– Здорово было бы, – говорил я тогда, – убить Розамунду и жениться на тебе.

– Дольф, – смеялась она, – ты бредишь. Я замужем.

– Ричарда тоже убить, – говорю.

– И у нас родится дитя с претензиями на обе короны…

– …и мы объединим Перелесье и Междугорье в одну непобедимую державу…

– …а дитя будет фантастической сволочью – с проклятой кровью батюшки и тонкой стервозностью матушки…

– …еще бы! Ведь матушка будет сама его нянчить. Так что он ещё учудит что-нибудь такое, от чего его корона воссияет над миром, а мир содрогнется…

– …да уж, учудит – вроде того, что сделал ты, Дольф, – и мы оба начинали хохотать.

Всё это звучало прекрасно, но было совершенно нереально. Каждого из нас привязали к своей стране, семье, гербу – как приковывают к столбу цепями. Бесконечные вереницы династических браков, рождений, смертей, приданого, договоров, фавора и опалы создавали между нами непреодолимую преграду.

Мы знали, что нам непременно помешают. Мы ещё не знали как, но о том, что помешают, знали точно. Мы совершали очередное чудовищное преступление, когда ласкали друг друга в комнатушке под самой крышей, на постоялом дворе, брошенном хозяевами: каждый из нас предавал собственный долг.

И поэтому каждая минута казалась ценной, как крупинка золотого песка: Магдала говорила правду. Эти три дня теперь хранятся в самом тайном и охраняемом месте моей души – рядом с ожерельем Нарцисса.

К полудню на третий день около превращённого в мой лагерь постоялого двора появились герольды Ричарда.

Помнится, день был нежно-серый, как перламутр, тёплый… дождь моросил. Снег начал сходить. Весь мир был серый, мягкий, ветер дул с юга… И послы Ричарда выглядели ужасно ярко на этом сером фоне в своих двухцветных ало-зелёных плащах с его гербами и в золотых шапочках. Остановились поодаль и трубили в рожки. Ну-ну.

Я вышел. Меня сопровождала Магдала в одежде пажа, и железные гвардейцы прикрывали нас обоих. Мы оба совершенно не видели нужды пытаться что-то скрыть.

Герольды заткнулись, как только нас увидели.

– Давайте бумаги, – говорю. – Вы ведь припёрлись с указом Ричарда?

Пожилой герольд – странно смотрелась эта морщинистая рожа под золотым колпачком – слез с коня, чтобы передать мне свиток. Я сломал печать и развернул. Это был не указ. Письмо. Я проглядел через строчку:

«Государю Междугорья, королю Дольфу… Будучи готовы разрешить к общему согласию конфликт, связанный… и признать за короной Междугорья поименованные… не можем поверить в наиприскорбнейшее дело… Льстим себя надеждой, что чёрные подозрения нас обманывают, но если… желательно, чтобы ваше величество разрешили вопрос, который нас терзает…»

– Магдала, – говорю, – твой муж уточняет, правда ли, что я тебя украл. Ответ писать?

– Передай на словах, – отвечает. – Мой отъезд с тобой отношения к войне и спорным территориям не имеет. Это наше семейное дело.

Магдала снова стала ледяная и неподвижная, как в дворцовой зале, а рожа герольда пожелтела до тона старого пергамента. Герольды смотрели на Магдалу с таким ужасом, будто она была вампиром, вставшим при свете дня.

А я сказал:

– Я уже предупреждал Ричарда, что меня не интересуют его бредни. Как только что выяснилось, государыню Магдалу они тоже не интересуют. У вас есть остаток дня и ночь. Завтра в полдень я получаю указ или начинаю веселье. Валите отсюда.

Пожилой герольд взглянул на меня безумными глазами и полез в седло. Остальные молчали и таращились, только один – может, ещё не закалённый придворным развратом – выкрикнул:

– Государыня, вас околдовали?!

Услышав это, я понял, что именно люди называют «криком души». Магдала рассмеялась – и у них сделались такие лица, будто она извергла огонь изо рта.

Они уезжали в гробовой тишине.

– А Ричард сообразительнее, чем я думал, – говорю. – Надо же, догадался, где тебя искать.

– Для этого большого ума не надо, – сказала Магдала. – Он чрезмерно себя любит. Поскольку ему даже на минуту не может прийти в голову, что жена захочет сбежать от него по собственной доброй воле – бедняжке Ричарду ничего не остаётся, как во всём винить тёмную силу. А кто у нас тут сила самая тёмная?

– Это как деревенские бабы верят в сглаз и приворот? – спрашиваю.

– Ну да. Ты же некромант. Кто, собственно, знает, на что ты способен? Что такое некромант?

– Я думал, – говорю, – все в курсе.

– О Дольф, – хихикнула, – ты же страшный. И на тебя можно свалить всё. Ты в этом смысле ужасно удобен. На тебя можно свалить свою политическую дурость, и страх перед будущим, и неумение жить… и мою нелюбовь заодно. Вот так-то, государь мой, великий и ужасный!

– Да, – говорю. – Мы такие.

У меня появилась забавная мысль.

Эрнст, помнится, довольно долго артачился.

– Никто из блюдущих закон Сумерек не может переступить порог жилища живых без зова, – говорит. Будто я сам об этом не знаю. – Как сделаю это?

– Мне неинтересно, – говорю. – Броди по снам, заглядывай в зеркала. Чему я тебя учу! Разве вампир не придумает, как взглянуть, что делается в жилище живых, если захочет? Давай, мальчик, если хочешь милости тёмного государя, – и показал ему перевязанное запястье.

Ну, он же не железный. Нет, мои драгоценные неумершие соотечественники прекрасно справлялись и сами – но меня заела амбиция. Любопытно, что он скажет.

И скажет ли. Как у малютки Эрнста насчёт дворянской чести?

Он сказал. Не так красочно, как рассказывал Клод, но мне показалось вполне достаточно для того, чтобы составить полное представление.

– Его величество, – сказал, – в большом горе. Я полагал, что застану его спящим, но он не спал за полночь, беседуя с членами Малого Совета. Граф Фредерик убеждал его величество подписать указ о передаче короне Междугорья этих провинций, прочие вельможи умоляли буквально на коленях, а его величество кричал, что у него не поднимается рука и что ваше вероломство переходит всякие границы. Но указ был подписан в четверть второго пополуночи. А потом его величество сидел в своей опочивальне, смотрел на портрет государыни и плакал…

– А потом приказал позвать Эльвиру, – заметил Клод, выходя из зеркала, этак между делом. – И остаток ночи пытался чуть-чуть утешиться.

– Этого я уже не видел, – огрызнулся Эрнст. – Это уже не моё дело. И вам не стоило, тёмный государь, позволять господину чужаку проверять мои сведения!

Магдала хохотала, я тоже основательно позабавился. Дал Эрнсту крови – он её честно заработал. И пока он пил меня, я думал, как на свете мало созданий, наделённых душой, которые не продаются. Вот вампира, разумеется, за деньги не купишь… но за Дар некоторые из них готовы поступиться и Сумеречным Кодексом, и собственной честью… не хуже людей.

Печальный вывод. Мне больше не хотелось видеть местных вампиров, и я их отослал. Моя ночная свита сидела у огня довольнёшенька, дождь шуршал по черепице… последняя ночь из трёх шла к рассвету. Я увидел, как на лицах моих неумерших, несмотря на веселье, появляются утренние тени – и отпустил их спать.

Магдала задремала на моих коленях. У меня перехватывало дыхание от нежности. Я думал, как мы вместе уедем домой. Домой.

Может, нам с Магдалой удастся пожить в моём дворце… Дома я мог бы защищать её надёжнее, чем любую драгоценность. Я бы сделал для неё личную стражу: что-нибудь неописуемо ужасное придумал бы. Псов приставил бы к её покоям. Никаких случайностей, никаких! И не подумал бы брать её с собой, если уезжал бы по делам – оставлял бы под охраной своих очарованных стен. Самого Оскара уговорил бы за ней присматривать…

С Розамундой можно было бы решить дело практически бескровно: я предложил бы ей уйти от мира. Я не стал бы насильно запирать её в монастыре, нет… я бы подарил ей аббатство в каком-нибудь красивом небедном месте… Например, во имя святой Иринеи У Вод, на Золотой реке. А что, там аббатисса – дряхлая старушка, давно уже собирается отойти от дел. И вышивала бы она свои наалтарные покрывала, слушала романы, ела сладости – и нам никогда больше не надо было бы друг друга понемногу убивать.

Если бы не заартачилась. Но я тогда надеялся, что прошло бы гладко: волк сыт, овечка цела, что ещё-то? Мечталось сладко…

А если бы всё это вышло хорошо, я бы написал письмо Иерарху Святого Ордена. Наобещал бы ему с три короба… Да нашёл бы что сказать! Купил бы, а для верности ещё и пугнул бы – но он бы развёл Магдалу с Ричардом…