Максим Далин – Убить некроманта (страница 31)

– Судя по тому, что пишут в романах, – говорю, – так бывает всегда.

– В романах пишут ложь – разве ты не знаешь?

– Знаю. Но все верят.

– Я – не все. Вот, например, эти жемчужные чётки… память? При твоей манере одеваться это может быть только…

Ну да, понимаю, они странно смотрелись рядом с моим дорожным костюмом. Сразу заметно: чужая безделушка. К тому же жемчуг стёрся и потускнел, но я не мог с ним расстаться.

– Да, – говорю. – Память. О милом, глупом, добром парне, которого убили мои враги. Я его любил. Всё, что обо мне говорят – правда.

А Магдала вдруг рассмеялась:

– Дольф, не так резко! О тебе, кроме прочего, говорят, что ты пожираешь младенцев, вырванных из материнского чрева! Ну и о прочих невинных забавах вроде страсти к мертвецам и привычки спать на женских трупах. Так-таки всё правда?

И меня рассмешила. Мы валялись на ковре, заваленном подушками, около очага, хохотали и целовались. Потом она стала серьёзной. Сказала:

– Я знаю, что может случиться всё что угодно. Но я счастлива впервые в жизни, благодарю Бога – и мне всё равно, чем это кончится.

– Я не могу тебя понять, Магдала, – сказал я тогда. – Ты королева, Перелесье – не последнее в нашем мире государство, Ричард – обожаемый подданными король и редкостный красавчик. Ты присягала ему, а потом с ним обвенчалась – и сбегаешь… ладно бы – с неким, как в романах пишут, добродетельным и прекрасным юношей древнего и славного рода. Или ещё годятся сладкоголосые менестрели. А то ведь – Господи прости… я же общее пугало!

Она снова рассмеялась. Она оттаяла за те часы, которые провела со мной – дико, но правда. Больше не казалась ледяным ангелом. Её лицо ожило, и глаза начали светиться.

– О да, Дольф, – сказала, смеясь. – Чудище кладбищенское. На добродетельного и прекрасного юношу ты никак не тянешь. И менестрель из тебя неважный, я тебе честно скажу. Ты же не умеешь угождать дамам, милый. Правильно ухаживать, куртуазно беседовать…

– Не умею, – сознаюсь виновато.

Она прыснула:

– Да слава Богу! Я сыта этими ухаживаниями по горло. Ты не врёшь, Дольф. Ты грубиян, но ты говоришь именно то, что хочешь сказать. Я давно насмотрелась на тех, кто слащаво врёт в глаза, думая о вещах куда более грубых. Я была Королевой Любви и Красоты, я была Девой Тысячи Сердец – и я слышала, что мои рыцари говорят друг другу, когда уверены, что меня нет поблизости…

Я здорово удивился. Говорю:

– Ты подслушивала?!

А сам думаю: «Ничего себе».

Она усмехнулась:

– Да они и не скрывались особо. Ричард любил охоты, турниры – такие забавы, в каких принимает участие толпа мужчин и очень мало женщин. Меня вынуждали его сопровождать. Я волей-неволей наслушалась их пьяных воплей в трапезной внизу, когда наверху бедная королева тщетно пытается задремать…

– А ты лихо скачешь верхом, – говорю. – Любишь охоту?

Снова усмехнулась, грустно:

– Терпеть не могу.

– Зачем же он брал тебя с собой?

Обняла меня, положила голову на моё плечо, сказала в самое ухо:

– А как ты думаешь, Дольф? В столице он принимал девок, таскать их с собой по лесам сложно.

Я не нашёлся что ответить. Мне стало горячо от разгорающегося Дара. Я прижал её к себе, а она продолжала:

– Прости, что я говорю тебе об этом. Ты спросил, почему я сбежала – я не могла не ответить. Я ненавижу Ричарда. Его первая жена умерла от родов, и он взял меня, потому что за мной давали Медные Горы и потому что ему понравился мой портрет. И с тех пор я была его служанкой, его девкой, его вещью… он даже к любимой кобыле относится серьёзнее, прекрасный король Ричард… Тебе ведь случалось целовать мужчин, Дольф?

– Да, – говорю. – Было дело. А что?

– Тебе случалось целовать небритых мужчин, воняющих перегорелым вином и потом, вломившихся к тебе в опочивальню, когда ты только что заснул, и хватающих тебя руками, вымазанными свиным жиром?

– Нет, – смеюсь. – Если бы кто-нибудь отколол такой номер, я бы не целовал его, а убил, полагаю. Не до такой степени мне нравятся мужчины.

А Магдала сказала грустно:

– И я бы убила, если бы могла. С наслаждением, правда. Он приходил, когда хотел, и делал, что хотел. Он же сильнее меня: мои слова, слёзы, что там ещё – всего лишь женская дурь, не так ли? У меня двое детей, Дольф – которых отобрали у меня. Мне не позволили их даже кормить, чтобы они не испортили мою грудь, вещь короля. Ричард делает из моих бедных мальчиков собственные копии, а я не могу этому помешать.

– Хорошо это понимаю, – говорю.

Я вправду очень хорошо её понимал: мне самому это было очень знакомо. А она была так же одинока, как я, прекрасная королева Магдала. Ей совсем ни на кого не приходилось рассчитывать.

У неё не было даже мертвецов.

– Правда, у меня были живые, – говорит. И я чувствую плечом, как горит её щека. – Лучшие в мире живые. Я жила в Прибережье, лучшей из стран. Мои братья учили меня ездить верхом, стрелять из лука и ходить в море на лодке под парусом. Отец позволял мне бывать на Советах. А потом меня отдали замуж, и Ричард запер меня в четырёх стенах, с толпой болтливых дур, шпионящих за мной и доносящих на меня. Для того чтобы приходить в мою спальню, когда под рукой нет свежей девки! Он мог бы так легко сделать меня королевой Перелесья… а я в душе осталась принцессой Прибережья. И ненавижу его страну вместе с ним, Дольф!

– Ты очень хорошо обошлась с Ричардом, – сказал я тогда. – Ты его просто предала. А ведь могла бы и отравить. И это было бы совершенно справедливо.

Магдала улыбнулась мечтательно:

– Да, это было бы прекрасно… но, видишь ли, у меня не оказалось яда.

Когда я слушал её, мне казалось, что мои мысли текут сквозь её разум. А когда я встречался с ней глазами, – со взглядом спокойного бойца, моего соратника или соучастника, – мой Дар превращался в стену огня.

Я нашёл её, нашёл её! У меня было такое чувство, что я уже давно знал её, моё тело, мой разум, мой Дар знали её – и вот, наконец! Мне хотелось всё время обнимать, держать её, чтобы она не исчезла… я боялся, что она исчезнет. Я был неистово счастлив, что она рядом.

Магдала вливала в меня Силу живого – как вампиры, только на свой лад.

Сказать по чести, я не знал, как всё будет ночью, когда проснутся мои неумершие. Но вышло великолепно: Магдала совершенно не боялась. И даже больше: вампиры её восхитили. Помню, она улыбалась им, когда я объяснял, что государыня будет меня сопровождать.

Но что самое удивительное – Магдала смотрела на Агнессу с доброжелательным любопытством. Я впервые видел, чтобы женщина спокойно реагировала на моего неумершего телохранителя: присутствие Агнессы бесило даже Марианну.

Женщины не терпят красоты других женщин. Она их раздражает – по крайней мере обычно. В лучшем случае они пытаются делать вид, что красавицы рядом не существует. Беда в том, что потусторонняя красота девы-вампира в любом случае не сравнится с обликом живой женщины, даже самой прекрасной: живые просто не способны достигнуть такого ледяного совершенства. И не понимают, – по крайней мере, Розамунда, Беатриса и Марианна не понимали, – что глупо сравнивать настоящую ромашку и цветок, выкованный из серебра.

А Магдала не делала вид, что ей всё равно. И ей не было всё равно – ей было интересно. Пока Клод рассказывал мне о положении в округе, Магдала вполголоса расспрашивала Агнессу о каких-то пустяках. Человека, впервые говорящего с существом из Сумерек, всегда интересуют пустяки: что вампир чувствует, когда летит, не хочется ли ему конфет или взбитых сливок, тоскует ли он по солнцу…

Я её понимал: сам в своё время спрашивал почти то же самое.

Клод улыбнулся и показал на них глазами – хотел сказать, что тронут и что ему нравится Магдала. Такое редко случается с вампирами, обычно они долго привыкают к людям. А Магдала и Агнесса между тем болтали, как старые подруги.

Магдала потом сказала:

– Вампиры милые. Никогда бы не подумала. Милые – и очаровательно выглядят. Я думала, они свирепые чудовища, как поют в балладах… Или они только рядом с тобой такие?

– Видишь ли, – говорю, – дело в силе духа. Трус увидел бы свирепых чудовищ, будь уверена. А ты видишь их настоящее… ну как сказать? Красоту страха, как у волков или рысей.

Она слушала и кивала.

Самое чудесное свойство души Магдалы было – весёлое любопытство ко всему миру, помноженное на бесстрашие. Она ходила со мной по лагерю, спокойная, как всегда. Рассматривала мою личную охрану. Пожалела мои руки в рубцах: сказала, что не так уж просто всё время себя резать, коснулась губами покарябанного запястья. Спросила, что это у меня за конь такой, и хихикала, слушая истории про мои чучела.

Я в конце концов не выдержал.

– Ты не боишься мертвецов? – говорю. – Совсем?

Магдала пожала плечами.

– Я их немало видела, – отвечает. – Ричард обожает турниры. У меня на глазах несколько часов умирал его оруженосец, которого ранили в голову. Это было более тяжёлое зрелище, чем твои кадавры. Они же не чувствуют боли…

– Хочешь сказать, – говорю, – что Ричард не мог ему помочь и не приказал добить?

Магдала усмехнулась.

– Видишь ли, Дольф… добивать смертельно раненых жестоко. Вот наносить им раны – благородно. Тебе, вероятно, этого не понять – и слава Богу. Знаешь, я насмотрелась на людей, которые изо всех сил хотят быть хорошими… или, по крайней мере, казаться хорошими. Никогда не делай так. Те, кто может тебя рассмотреть, будут любить тебя таким, какой ты есть… а прочим ты всё равно не объяснишь.