Максим Далин – Убить некроманта (страница 30)

– По-моему, вы годитесь в советники, – говорю. Честно. – Я бы прислушался.

Магдала снова улыбнулась. Открыто и горько. И странно: эта улыбка уже не вписывалась совсем ни в какие рамки.

– Вы уважаете женщин, Дольф? – говорит. – Вашей жене очень повезло.

Остатки понимания окончательно улетучились.

– Магдала, – говорю, – моя жена так не считает, мой двор с ней согласен. Ваш двор, я думаю, просто не в курсе дела. Зачем вы это сказали?

– Вы уважаете женщин? – повторяет.

– Я, – говорю, – уважаю тех, кто этого заслуживает. Я вас не понимаю, но вы не унижаетесь. И то, что вы делаете – безрассудно, но отважно. Вас – уважаю. Вы это хотели знать?

На её лицо снова нашла эта тень. Теперь медленно, и я хорошо её рассмотрел. Это оказалось презрение, невероятное презрение – но, хвала Всевышнему, обращённое не ко мне, а куда-то вдаль. И когда Магдала заговорила, её голос тоже был полон презрения:

– Я хотела вам сообщить, Дольф… Всё они примут. Они ещё побегают и помашут кулаками, но примут. Я говорю о Совете. И Ричард примет – куда он денется? Вы, вероятно, заметили, в каком он состоянии, Дольф? Он только в истерике не бился после вашего ухода. Он никак не может понять простейшей вещи: появилось нечто, над чем он не властен.

Сила её презрения меня поразила. И поразила интонация, с которой Магдала произносила моё имя. Я догадался, что можно задать откровенный вопрос.

– Если вы так хорошо понимаете Ричарда, – сказал я, – объясните мне: почему он не выехал мне навстречу, когда я переходил границу? Почему дал мне дойти чуть ли не до самых дверей своего кабинета? Чего он ждал, Магдала? Что я передумаю?

Я смотрел на её лицо и видел, как презрение постепенно исчезло – но я не знал, какими словами назвать другое выражение, то, что появилось. Мартовский холод вокруг вдруг превратился в молочное тепло, я так это почувствовал.

– Он не мог поверить, что всё изменилось, Дольф, – сказала она. – Ты должен знать, что больше всего здесь боятся перемен. Несмотря на все донесения из провинций, он надеялся, что ты – его страшный сон и в конце концов он проснётся. Подозреваю, что его Совет думал примерно так же. А Ричард и сейчас не верит и надеется. Так что через три дня его убедят подписать твой договор – и он забудет навсегда о тебе, о мертвецах и о потерянных землях. Потому что тогда можно будет восстановить прежнюю жизнь, поганую прежнюю жизнь, – и её голос дрогнул. – Провались они к Тем Самым, эти! Ричард Золотой Сокол и его свита будут так же охотиться, так же воевать, так же пьянствовать и так же… Ох, ничего, ничего не изменится!

– Тебя это огорчает? – спрашиваю. И вдруг ловлю себя на этом «ты», будто мы с ней сообщники. А Магдала говорит, негромко, но так жарко, что меня бросает в пот:

– Дольф, прошу тебя, не дай им всё забыть! Вот о чём я хотела сказать. Гроза или ураган – это страшно, но это выход, когда всё вокруг тихо гниёт! Если ты веришь, что женщина хоть иногда может говорить что-то достойное – сделай так! Брось камень… в эту… трясину…

Она замолчала, а мне стало страшно. Холодно спине – будто я смотрю в пропасть. Чтобы Магдала этого не заметила, я усмехнулся.

– Магдала, – говорю. Использую всю Богом отпущенную игривость. – А если я приглашу тебя… вас… к себе на службу? Советником? Чтобы вы помогли мне разобраться в непростой жизни Перелесья, а? Что вы скажете?

И она сдёрнула перчатку и протянула мне руку:

– Возьми. Возьми меня советником. Прими мою присягу. Ты большой специалист по мертвецам, Дольф, а я – мертвец, сбежавший из гроба. Подними меня.

– Я не могу слушать людей, которые болтают такие вещи, – говорю. Но руку ей пожал. – И потом, я не могу смотреть на тебя. Ты слишком… слишком… всё, уходи теперь, уходи.

– Не смотри, если не можешь, – сказала Магдала. – Только не гони. Я же теперь у тебя на службе.

И преклонила колена, как присягающий рыцарь.

Потом мы сидели в моём шатре, на той самой попоне. И Магдала зашивала прореху на рукаве моего кафтана: у неё оказалась при себе игла с ниткой в вышитом мешочке, где женщины обычно держат мастику для губ, румяна и прочее барахло в этом роде.

– Занимаешься пустяками, – говорю. – Он старый и грязный. И я грязный… как бездомный пёс.

– Ты воевал, – отвечает. – Ты воевал не так, как воюет Ричард. Без толпы слуг и обоза с тонким бельём и золотой посудой. С тобой только мертвецы?

– Да, – говорю. – То есть нет, – поправляюсь, потому что уголком Дара чувствую холодный покой сна неумерших. – Ещё пара вампиров. Только днём, как сама понимаешь, они ходить не могут.

– Но живых нет? – спрашивает. И между бровей у неё появилась острая морщинка, трещинкой во льду.

– Да, – говорю. – Живых нет. У меня в стране нет лишних живых – на убой.

Магдала посмотрела так странно… будто у неё болело что-то или ей было тяжело. Потом откусила нитку. Как швея – только что носом мне в локоть не ткнулась. Уронила берет, принялась поправлять косы… и сказала, глядя куда-то вниз:

– А что тебя могут убить – ты ведь думал?

– Всех, – говорю, – могут убить. Я же смертен.

Протянула, задумчиво, медленно:

– Вот интересно, Дольф… ты сам понимаешь, что ты такое…

Я рассмеялся:

– А то! Конечно, понимаю! Я кошмарный ужас, позор своего рода, у меня нет сердца и дальше в том же духе!

А Магдала улыбнулась и провела пальцем по моей щеке: «О, Дольф…»

– Все! – говорю. – Больше никогда так не делай. Вообще – довольно, убирайся отсюда! Ты понимаешь, чем рискуешь? Давай, вали!

Смеялась, потрясающе смеялась – как маленькая девочка, весело и чисто: «О, страшный Дольф!» – а потом грустно сказала:

– Ну что ты меня гонишь? Не хочу уходить, не хочу.

Тогда я как рявкнул:

– Да не могу я больше на тебя смотреть! Ты это понимаешь?!

А она изогнулась от смеха, хохотала – и закрывала себе рот моей ладонью, и смотрела поверх неё светящимися глазами, и еле выговорила:

– В чём беда, Дольф? Не можешь – не смотри, – обняла меня за шею и поцеловала.

И дальше всё было просто-просто. Так просто, как никогда не бывает с женщинами. Я, право, достаточно видел, как бывает с женщинами, подростком, когда за всеми шпионил, и потом у меня всё-таки имелась некоторая возможность уточнить, как с ними бывает – нет, не так. На Магдале были тряпки пажа, и она вела себя как паж… Просто, смело и спокойно, весело, как никогда не ведут себя женщины.

Но под тряпками пажа было горячее тело прекрасной женщины. Нестерпимо прекрасной.

Магдала, Магдала…

Навсегда внутри меня: чуть-чуть выступающая хрупкая косточка на запястье, тонкие пальцы, узкая длинная ладонь. Длинная шея. Ямочки под ключицами. Маленькая грудь. Полукруглый шрам от давнишнего ушиба – немного выше острого локтя. Косы тёмно-орехового цвета, почти до бёдер.

Тогда, в шатре, который пропах опилками, кровью, железом и мертвечиной, где было почти так же холодно, как снаружи, на пыльной попоне, в окружении сплошной смерти, я уже понял, что из всех женщин, которые у меня были, и из всех женщин, которые могли быть, только Магдала – воистину моя. Если я в принципе мог любить женщину и если на белом свете была женщина, созданная Богом для меня – то это была Магдала, Магдала. Я начал об этом догадываться ещё во дворце, когда она смотрела на меня ледяными глазами – теперь я утвердился в этой мысли.

Она стала куском меня, она впиталась в мою кровь. Это меня ужаснуло, потому что от этого веяло огнём Той Самой Стороны. И я безумно хотел выгнать Магдалу, выставить – потому что она встала этим на смертельный путь.

А я, наученный горчайшим опытом, был вполне готов больше никогда с ней не видеться – без памяти счастливый уже мыслью, что она существует. Мне до смертной боли хотелось, чтобы она жила.

Но я наткнулся на очень серьёзное препятствие. Она намеревалась остаться со мной до конца. Она была очень умна, Магдала – она знала, что это смертельный путь. И тем не менее решила идти.

Если она в принципе могла любить мужчину, то это, видите ли, был я. Я тоже растворился в её крови.

В те три дня мы с ней очень много разговаривали.

В этом было что-то райское. Друзья – это такая запредельная редкость, такая удивительная драгоценность… особенно живые друзья, хотя и по ту сторону их не в избытке. А Магдала стала не любовницей моей – она стала моим другом, который делил со мной и постель. Это совершенно другое. Это стоит стократно больше.

Я подумал, что имею право на некоторую роскошь, и мы перебрались на постоялый двор в городских предместьях, в четверти мили от моей бывшей стоянки. Просто мне жутко хотелось сидеть рядом с Магдалой в тепле, у огня – скромные радости.

Живых оттуда, разумеется, выдуло ветром. Мы расположились удобнее, чем в любом дворце мира. Мои гвардейцы даже согрели воды, чтобы можно было вымыться. Потом мы по праву захватчиков ограбили хозяйский погреб. Я начал забывать за эту войну, что такое тепло, тишина, относительная безопасность, относительная чистота и горячее вино. И я уже почти забыл, какое запредельное наслаждение – близость живого человека… а что такое близость искренне расположенной ко мне женщины – я вообще впервые понял.

А Магдала говорила:

– Тебя очень удобно любить, Дольф. Ты собираешь любовь по крошкам, как золотой песок: боишься дышать над каждой крупинкой, боишься её потерять так, как, наверное, больше ничего не боишься… ты так льстишь этим, неописуемо…