Максим Далин – Убить некроманта (страница 26)

А Оскар покачал головой.

– Я понимаю, что ваше положение непросто, мой замечательный государь. Я понимаю это даже лучше, чем вы сами, ибо взору неумершего открыто больше. Но полагаю, что вы, мой милый сюзерен, осторожнее принимали бы решения, если бы располагали всей полнотой информации…

– Ну и что вы, Князь, такого знаете? – спрашиваю.

– В теле Марианны уже несколько недель обитают две души, – говорит. – И та, вторая, новая душа представляет куда бо́льшую проблему, чем первая, столь хорошо знакомая вам, ваше прекрасное величество.

От подобного заявления кого угодно бросило бы в жар.

– Оскар, – говорю, – я вас правильно понял?

Ответил он с совершенно невозмутимой миной:

– Совершенно правильно, мой драгоценнейший государь. Вероятно, это высказывание покажется вам непозволительно дерзким, но мне представляется, что вы совсем упустили из виду это естественнейшее свойство живых женщин.

– Но Розамунда… – говорю. – И Беатриса же!

Оскар поклонился.

– Вам делает честь, ваше прекрасное величество, что вы не вспомнили сейчас ещё и о Нарциссе. Её королевское величество, вне всякого сомнения, были слишком юны и не слишком здоровы для брачного союза, а что касается Беатрисы, то упомянутая особа, простите, государь, за отвратительные подробности, для предотвращения всяческих случайностей пользовалась тайными алхимическими средствами.

Вероятно, у меня было забавное выражение лица, потому что вампир счёл необходимым заметить:

– Мой прекраснейший государь всё больше узнает о мёртвых – но, как я полагаю, если мне простится эта дерзость, несколько упустил из виду дела живых.

Я покивал. И спросил:

– И что же мне теперь делать, по-вашему?

– По-моему, радоваться, – говорит.

– Боже святый! Чему?!

– Тому, мой дорогой государь, что у вас, если Марианна благополучно разрешится, появится таким образом дитя ваше собственное, бастард, которому ваши августейшие родственники не будут объяснять, как надобно к вам относиться. Возможно, я и ошибаюсь, но это дитя кажется мне недурным приобретением.

– Бастард…

Оскар снова поклонился:

– Вашему прекрасному величеству везёт на сыновей.

Я понял. Старый вампир в качестве советника стоил сорока вельмож. Мне не слишком нравилось положение, в которое мы все попали, но Оскар снова был прав: следовало воспользоваться новыми обстоятельствами. Я чувствовал, как Те Самые дышат мне в спину, и предвидел грядущие неприятности; мне приходилось терпеть присутствие Марианны на белом свете, я должен был потратить много сил и изобретательности на сбережение от опасностей крохотного создания…

Но приходилось признать, что в этой суете и в этом риске есть и свой резон.

На следующий день с утра я приказал привести в порядок покои Розамунды, в которых моя милая супруга уже невесть сколько времени не появлялась. И даже провёл в них некоторые усовершенствования.

Тонкие стекла с витражами в окнах я велел заменить толстыми стёклами в свинцовой оплётке. Резные деревянные ставни заменить стальными решётками. Поставить на двери лучшие засовы кованой стали. Дамские покои приобрели несколько крепостной вид, но мне это вполне нравилось.

После вышеупомянутых домашних дел я сообщил Марианне:

– Ты, дорогуша, переезжаешь.

– Чегой-то? – спрашивает. – Мне и здесь славно.

– Нет, – говорю, – девочка. Тебе не годится постоянно болтаться рядом с мужчиной. У нас тут всё же не деревенская изба. Если хочешь стать дамой – привыкай и жить как дама. Теперь у тебя будут свои апартаменты.

Сперва она как будто обрадовалась. Потом – осмотрелась. И упёрла руки в бока, как все эти мужички.

– Куды ж, – говорит, – это годится? Это ж вроде острога получается! Ты чего ж, государь, на ключ меня решил замкнуть, как колодника какого?

– Ну что ты, – говорю, – Марианна. Я просто боюсь за тебя, моё сокровище. У меня много врагов – а вдруг какой-нибудь гад решит тебя убить, чтобы мне стало больно и одиноко?

Перепугалась.

– Ой, – говорит, – Боже упаси.

– Вот видишь, – говорю. – Я забочусь о тебе, малютка. Сегодня подпишу бумагу: дам тебе дворянство. Будешь ты у нас баронесса. Хорошо?

Чуть не удушила от избытка чувств. Меня даже тронуло… будь бы ещё это чуть менее оплаченные объятия.

– Государь! – пищит. – Голубчик! Нешто правда?!

– Да, – говорю, – девочка, да. Будешь баронесса, будут у тебя земли, будешь настоящая дама. Всё будет славненько. Приставлю к тебе надёжных женщин, таких, что не отравят и убийцу не впустят – и живи как аристократка, голубушка. Я тебя навещать буду.

Похоже, Марианне это показалось сомнительным, но крыть-то нечем: хотела быть дамой и стала дамой. И она отлично переехала, а я действительно запер её на ключ и приставил к дверям пару гвардейцев и пару волков.

Ключ бы я с наслаждением выбросил. Но.

В свиту Марианны пригласил жену и старшую дочь чучельника. Его девчонку выдал замуж за одного из жандармских командиров. Теперь это милое семейство служило мне всеми внутренностями, в полной готовности ноги мыть и воду пить. У моей крали появилась прислуга, к тому же чучельникова баба нашла для Марианны верную повитуху. Хотя, насколько я понимал, ребёнок собирался появиться на свет не скоро, так что все эти дела меня пока не слишком заботили.

Итак, не мытьём, так катаньем, я всё-таки отделался от Марианны. Сам себе напоминал болвана, который спросил у мудреца совета, как обрести бодрость духа, и получил рекомендацию поселить козу у себя в жилых покоях. Я понимаю: избавившись от козы, тот, вероятно, поднял свой угнетённый дух просто к горним высотам.

И никто мне теперь не мешал пить по вечерам глинтвейн в обществе Оскара и портрета Нарцисса, почти как раньше. Марианна не вылечила меня от тоски. К тому же положение в стране оставляло желать много лучшего.

Правда, если верить донесениям Бернарда, сплетни обо мне нынче звучали как песня. Я в них представал, сравнительно с прежним, чище лебяжьего пуха: не труполюб, не мужеложец, не какая-нибудь другая неописуемая мерзость – всего-навсего выбрал себе в метрессы толстую деревенскую дуру.

Господи Вседержитель! Наконец-то обо мне говорили почти то же, что и о любом из моих подданных. Хоть прикажи заносить эти сплетни в официальную летопись о правлении моей династии в качестве образцовых. Тем более что я боялся, как бы эта благодать не пресеклась какими-нибудь свежими новостями о моих порочных наклонностях.

Но смех смехом, а дела шли неважно.

Над Междугорьем повис почти зримый призрак голода. Я боялся зимы: уже осенью в столицу потянулись голодные нищие в надежде заработать или выпросить кусок хлеба. Я слишком хорошо себе представлял, каковы нынешние обстоятельства в северо-восточных провинциях, где засуха натворила больше всего бед, да ей ещё помог Добрый Робин – гореть ему за это в аду, я надеюсь.

О южных землях я не особенно волновался. Бунт до них не дошёл, там было спокойно, к тому же всё-таки урожай на общем фоне выглядел терпимо. Я скромно надеялся, что юг хотя бы не будет отрывать меня от северных проблем. В лучшем случае оттуда можно будет привезти пшеницу и овёс, чтобы хоть немного опустить на севере цены на пищу.

Я никак не рассчитывал, что главная проблема возникнет как раз на юге.

Наши неспокойные границы. И наши плодородные земли. И гадюки из Перелесья, которые постоянно творили бесчинства на нашей территории.

Я надеялся, опять-таки скромно, что наша Винная Долина, которую они одиннадцать лет назад отобрали у моего отца, заткнёт им несытые глотки до тех пор, пока я не буду готов с ними посчитаться. Но, вероятно, у Ричарда Золотого Сокола, короля Перелесья, были очень толковые советники и в высшей степени опытные шпионы: его послов я при дворе не держал, да он и не слал. К чему вору послы?

Шёл конец октября. Помню, уже начались серьёзные заморозки, дороги схватились и реки стали, когда гонцы с юга сообщили мне чудесную новость. Войска Золотого Сокола в очередной раз пересекли нашу границу, – уже новую границу, за Винной Долиной, – взяли пару южных городов и теперь грабят и насилуют, подумывая, как видно, двинуться дальше.

Нет, к этому времени наша армия уже потихоньку начала меняться к лучшему: я набирал новых рекрутов, мои солдаты были отважны, оружие за последние годы усовершенствовалось. Но моим стратегам не хватало опыта. Перелесье жило войнами – мы традиционно считались народом мирным, а это в нашем паршивом мире не лучшая рекомендация государству.

Гады из Перелесья всё замечательно рассчитали. Наша голодная зима – и их сытый тыл. Прямая возможность оттяпать ещё один кусок нашего живого мяса спокойно и безнаказанно. Если бы я, по примеру отца, приказал бы южанам разбираться с захватчиками силами местных гарнизонов – я, как и он, к концу зимы всё-таки дождался бы послов Ричарда с предложениями отдать Перелесью земли, которые всё равно уже фактически принадлежат им.

А они за это некоторое время не будут нас трогать.

Спасибо. Меня такой ход событий не устраивал.

После Совета, на котором мне объяснили положение, я несколько суток просидел в зале Совета один, над ворохом карт и сводок из провинций, ломая голову над решением неразрешимой задачи. Писать союзникам означало получить очередную порцию дипломатической блажи и шиш с маслом. А мне некого было послать на юг, на помощь сражающимся. Север голодал. Гарнизоны востока и запада еле сводили концы с концами. Не было хлеба, не было фуража, не было людей – ничего у меня не было.