Максим Далин – Убить некроманта (страница 25)

Я тогда ещё подумал, что, похоже, проститутка из неё не выйдет.

А на третью ночь Марианна пришла ко мне. Принесла ведро воды и полотенце. Не угодно ли?

– Государь-батюшка, – говорит, – я замечаю, вы притомились, и волосы вот запылились у вас… а слуг-то у вас нет, подмочь некому…

А мимо скелетов уже идёт, как между колонн. Я подумал, что хороши у неё нервы, убийце впору. Но Дар тлел в душе, как всегда, не разгораясь: Марианна была ему безразлична, потому что мне безопасна.

Холодная вода душной ночью – это действительно прекрасно. И когда Марианна облила меня водой, я почувствовал к ней настоящую благодарность. Мне ещё не случалось общаться с женщиной, которая так угадывала бы желания на подлёте.

А Марианна вдруг сказала:

– Уж до чего ж мне вас жалко, государь – и изъяснить нельзя.

Этой фразой просто с ног меня сбила. Я сел. А она подала мне рубаху и продолжает:

– Труды-то вы какие на себя принимаете, государь-батюшка! Ишь, худой да бледный, а генералам-то вашим и дела нет. Цельный день всё по дорогам, да с делами – ни одной вокруг вас такой души нет, чтоб заботиться стала. Бессовестные они, бессовестные и есть, вельможи-то ваши.

Вся эта тирада рассмешила меня и тронула.

– Что, – говорю, – Марианна, заботиться обо мне будешь?

– А нешто нет? – говорит. И приглаживает мои волосы. – Вы ж, государь, меня от злой смерти спасли. Неужто ж я вам чем-нибудь не пригожусь?

На какую-то секундочку, в тоске и затмении, я решил, что чем-то она напоминает Нарцисса. Она ведь пожалела меня на свой лад, она решила заботиться обо мне – как бы ни было, это мило, это трогательно и забавно.

Я обнял её и притянул к себе.

– Пригодись, – говорю, – пожалуйста. Я порадуюсь.

А она даже бровью не повела. Дала мне ткнуться лицом себе в грудь… пахло от неё сеном и мёдом…

Она, правда, потом говорила, что «негоже с чужим мужем ласкаться невенчанной» – но это только слова, слова…

Слова… Думай она так – не пришла бы.

В начале августа полили бесполезные дожди. Зола превратилась в грязь. Зной сменил промозглый холод, тёмный пасмур… так и уверуешь в Божью кару…

Я вернулся в столицу. Я знал, что зимой придётся всё перетряхнуть ещё разок – но месить грязь на проезжих дорогах сейчас у меня больше не было сил.

И потом – я мог уверенно предсказать, что в столице меня ждут новости. И, скорее всего, это новости не из приятных.

Вся моя свита предвкушала возвращение домой с радостью – кроме скелетов, само собой. Марианна пришла в сплошную ажитацию: ах, как там, в столице! – так, что утомила меня болтовнёй, и я нанял для неё повозку.

Вообще, оказалось, что я не так уж и люблю, когда много говорят. Это открытие меня удивило – но факт: я слушал первую неделю, потом как будто начал уставать. Мой милый Нарцисс больше молчал, а Марианна начинала говорить, как только оказывалась рядом.

И даже не в том беда, что она оказалась гораздо глупее Нарцисса. Меня бесило то, как быстро Марианна освоилась. Месяц назад она казалась довольно стыдливой деревенской девкой. Сейчас она определённо чувствовала себя королевской любовницей и очень этим гордилась.

На жандармов она теперь покрикивала. Скелеты игнорировала. О моих вассалах, с которыми мне приходилось встречаться по делу, отзывалась так: «Чего-то этот толстый глядит нелюбезно, ай нет, государь?» И я как-то не очень понимал, как её приструнить и надо ли это делать.

Марианне хотелось носить бархатные робы и драгоценности. Об этом она мне тоже сказала: «Не к лицу понёва да рубаха государевой-то полюбовнице», – и я думал, что вообще-то её стоит переодеть поприличнее. Марианне хотелось господского угощения: когда мы приехали в столицу и я дал девке возможность жрать всё, что она пожелает, она за месяц растолстела вдвое. Ещё ей хотелось «быть дамой» – она заговаривала и об этом, и я обещал ей клочок земли и дворянство.

Об этом обещании она мне постоянно напоминала.

Утомительную дорогу из дальних провинций в столицу Марианна перенесла лучше всех. И я, и жандармы устали до смерти – только Марианна цвела рассветной розой. Поначалу она сама служила мне, как камеристка, но чем ближе к столице мы подъезжали, тем больше задействовались трактирщики, лакеи, горничные и прочая прислуга. Надо отдать Марианне должное: их она строила, как хороший капрал – своих солдат. У неё оказался своего рода дар: перекладывать собственную работу на других. Я понимал, что всё это, в сущности, неплохо, во всяком случае, это не худший из человеческих пороков, но меня раздражала такая суета. Я подозревал, что она хвастается всем этим лакеям и девкам.

Именно тем, что её любит страшный государь.

Меня она не боялась. Совсем. И никогда не была ласкова.

Меня и прежде не баловали ласками, но даже невероятно целомудренный и сдержанный по натуре Нарцисс, не смевший лишний раз положить своему государю руку на колено, никогда не мешал мне прикасаться к нему как угодно. У меня есть постыдная слабость: я люблю обниматься, мне бывают просто необходимы прикосновения. Мне этого всегда не хватало. Но Марианне именно это не нравилось. Её собственные ухватки в самые яркие моменты казались мне простыми до грубости, а всё помимо этого она считала гнусным светским распутством.

Видимо, мужланы восхищаются непосредственностью своих подружек, вся любовь которых сводится к лихому задиранию юбки. Меня спустя небольшое время начало подташнивать.

В таком настроении я и прибыл в столицу.

И сразу навалился целый ворох дел. Мне пришлось разгребать бумаги за два месяца, рассматривать проекты, которые приготовили за эти два месяца премьер и канцлер, и принимать толпу придворных, у которых накопились неотложные просьбы за эти же два месяца. Меня навестили соскучившиеся вампиры, приходил Бернард с докладом…

И, кроме прочего, требовала внимания Марианна.

За те же самые два месяца она успела решить, – я не знаю, какими посылками она пользовалась, чтобы сделать этот вывод, – что за её любовь государь обязан ей по гроб жизни. А ещё – что я совершенно ничего не смыслю в практических делах, поэтому меня надо учить.

Боже мой.

Марианна поселилась в моих покоях. Впустить её в комнаты Нарцисса я просто не смог, а поселить где-нибудь подальше опасался. Но за её безопасность я расплачивался её постоянной болтовнёй, потому что бедняжка не знала, куда себя деть от безделья. Мой милый Нарцисс никогда не посмел бы дать мне непрошеный совет, а тем паче – заикнуться, что я неправильно живу. Марианна только и занималась, что советами и замечаниями.

Марианна замучила до смерти штат придворных портных: робы ей «в грудях жали», а корсажи затягивались так, «что дышать нельзя». Поэтому ей сделали несколько костюмов по особым лекалам. Чтобы не жало и не душило. Но ей всё равно не нравилось, как они сидят.

Мои костюмы ей тоже не нравились. «На государево платье золота надо поболе», и придумать такой фасон, чтобы скрыть мою кособокость. «Вид-то у тебя, государь, больно несановитый… Но коли золота да каменьев на одёжу нашить, оно и ничего будет».

И зачем мне виверна: «Бесова тварь только мясо даром жрёт». И почему в покоях мёртвая гвардия: «Нешто живых у тебя мало? Коли был бы добрый с генералами-то своими – так и служили бы тебе в охотку. А то куда этих идолищ!» И как я могу пускать вампиров в спальню: «Ишь, кровопивцы! Лучше б их опасался, чем живых-то людей!» – а Оскар только усмехнулся.

И почему у меня в кабинете портрет Нарцисса. Совершенно непечатное высказывание в том смысле, что не дело мужику… последняя капля в вовсе не бездонной чаше моего терпения.

Я промолчал. Я вообще не очень хорошо представляю себе, как отвечать на злые глупости, поэтому обычно слушал Марианну молча. Но в тот момент почти решил сделать так, чтобы её больше не было. Просто не было.

Как гувернёра в своё время.

Добрые дела вообще наказуемы. А дела настолько добрые, как попытка спасти невинную жизнь, наказуемы вдвое. И от спасённых потом невообразимо тяжело избавиться.

В ту ночь Марианна спала в моей опочивальне. Имела, между прочим, отвратительную привычку спать на спине с открытым ртом и похрапывать.

Я беседовал с Оскаром в кабинете.

– Чтобы я ещё когда-нибудь связался с женщиной, – помнится, сказал я, – да лучше сунуть голову в улей! Или прямо в дерьмо – и там захлебнуться! И чтобы я ещё когда-нибудь приблизил к своей особе какую-нибудь тварь из плебса – да никогда! Это же не люди, а животные для тяжёлой работы!

Оскар обозначил еле заметную улыбочку:

– Я вам всецело и безмерно сочувствую, мой драгоценнейший государь, но позволю себе посоветовать… что, безусловно, вам необязательно принимать к сведению… поскольку наша судьба темна для нас и все мы в руке Божьей, я полагаю, что не стоит так категорично и безапелляционно говорить о своих будущих суждениях и чувствах…

– Князь, – говорю, – я не зарекаюсь. Я знаю. Сначала я думал, что Розамунда – это нож вострый, потом – что Беатриса – просто изощрённая пытка, но теперь я знаю точно: Марианна – это последняя ступень на моей лестнице в ад. С меня хватит. В конце концов, её собирались сжечь ещё в июле. Она прожила три лишних месяца и сильно зажилась за мой счёт. Довольно. Если бы я знал, чем это кончится, я бы дал добрым людям из её деревни маслица – полить хворост. Вы же знаете, Князь: от неё даже овцы дохли.