Максим Далин – Убить некроманта (страница 24)

– Мы отпускаем уставших, – добавлял Клод. – Но опасаемся, ваше величество, что придётся облегчать вашим подданным мучения голодной смерти.

Я и без них знал.

Вся моя продуманная система запасов хлеба на случай голода шла прахом. Мои вассалы – подонки, грязные подонки, я всегда знал об этом и лишь в очередной раз убедился. У них было зерно, не могло не быть, у них были личные запасы, но они божились моим сборщикам, что их закрома разорил Добрый Робин и теперь они сами сидят без хлеба. Они всё-таки надеялись нажиться – и им было начхать, что мужики будут дохнуть от голода.

У таких принцип «Живем – не тужим, сытенькими помрём». Им неурожай не страшен.

Я знал, что подобные задачки решаются рейдом: тут бесполезно кому-то это перепоручать. Только сильно жалел, что могу взять с собой лишь четверых скелетов-гвардейцев – целый отряд выглядел бы внушительнее. Но чем богаты, тем и рады. Я бы и волков прихватил для представительства, – этакий странствующий зверинец, – но они стёрли бы лапы до опилок, следуя за всадниками. У живых зверей ведь подушечки на ногах тоже живые, кожа всё нарастает и нарастает новая, а чучела – увы. Волчьи лапы – не лошадиные копыта. Я оставил волков для дворцового паркета.

Меня снова сопровождали живые жандармы. Я подозреваю, что эти вояки после наших общих рейдов не любовью ко мне, конечно, проникались, но испытывали что-то вроде уважения. Они же видели, что я не Тот Самый в огненной броне. Знали, что у меня кровь течёт, если ранят, что я так же, как они, ем и пью, что плохо мне бывает и весело… и что я не трус. Так что с бойцами я неплохо общался.

Не дружески, конечно. Не допускал фамильярности. Но и не враждебно.

И я опять сбивал копыта своему игрушечному коню…

Этот рейд мне дался тяжелее всех предыдущих.

Не верьте болтовне дураков, что я наслаждался зрелищем чужих страданий. Нет. Нельзя, правда, сказать, что моя душа болела за каждого пропащего мужлана так же, как за Нарцисса, – но это и несравнимые вещи. Просто, видя эти печи в грудах обгорелых брёвен, этих коров, у которых рёбра шкуру рвут, эти поля с тощей пожелтевшей зеленью, – я же понимал, куда это ведёт. Я видел: будет страшно трудная для мужиков зима. И я их жалел, действительно жалел, поэтому и вытряхивал тайники у баронов, поэтому и вешал на деревьях вдоль дорог гадов, которые драли со своих мужиков лишку.

Я знаю, что этого мало. И видел потом бедолаг, ушедших из своих жилищ на поиски еды, скелеты, вроде моих гвардейцев, душа еле держится между костями, еле тлеет надежда выжить. Но что я мог сделать для всех?

Над нами Бог.

Я знаю, что стоило мне покинуть город или посёлок, как там всё начиналось снова. Я не верил, не верил, не верил никому. И по-прежнему не швырял нищим медяки, тем более что прекрасно понимал: эти медяки и ломтя хлеба не стоят по нынешним временам. И по-прежнему был для своих подданных сущим кошмаром. Но что с этим сделаешь…

Плата.

В тот год Те Самые поживились изрядно. Им мало оказалось забрать у меня Нарцисса; мужланы орали мне вслед, почти не скрываясь – наверное, от отчаянья осмелели: «Это ты прогневал небеса, король! Землю собой поганишь, некромант, Бог тебя покарает!»

Меня держал в седле только Дар, питаемый тоской и злостью. Мои жандармы падали в обморок от жары. Только скелетам всё было нипочём в их латах, раскалявшихся за день, как сковорода на плите. И поступь лошадей, набитых опилками, не тяжелела в зной, гнущий к земле, когда кони жандармерии ускоряли шаг, приближаясь к колодцу, и пили, пили, пили без конца…

А изнуряющая жара и пыльные дороги дня сменялись душными ночами и запахом гари. И мне казалось, что конца этому не будет.

В самый разгар этого адского пекла вышла странная история, на которую меня, конечно, толкнула тоска… но слишком уж в ней замечались лапы Тех Самых Сил…

Я отдыхал в придорожном трактире. Мужиков оттуда выдуло, вокруг меня сидели скелеты, постепенно остывая, а я пытался есть тощую курицу, скончавшуюся, как видно, от солнечного удара. Жандармы тоже отдыхали, поили лошадей, приводили себя в порядок: купались, счастливцы, в мелкой и грязной местной речке.

Иногда искупаться – такое искушение… одна беда: я плавать не умею. Негде было научиться и некогда – так что ж срамиться? Так что, когда добрые люди говорили при мне о прелестях купания, я делал вид, что не для нас, королей и некромантов, такие низменные удовольствия. Скрывая надменной миной тяжёлый вздох.

Итак, я отдыхал, когда в трактире появился бригадир жандармов. Принёс свежие новости.

– Вы, государь, уж простите, что осмеливаюсь беспокоить, – говорит, – да уж больно забавно. Тут в соседней деревне мужики словили ведьму. Ей-богу, настоящую, говорят, ведьму – и спалить её хотят. Может, вам любопытно взглянуть?

– Костёр – не самое большое удовольствие в такую погоду, – говорю. – Тем более когда на нём жгут человека. Будет сильный жар и мерзкий запах. И вот перебросится искра с костра на их избы – будет им посмертная месть ведьмы.

Жандарм ухмыльнулся.

– А что? Да ладно. Ребята пошли полюбопытствовать. Молодая бабёнка, говорят. Может, и предрассудок, конечно. Но всё равно интересно.

Видит Бог, мне ни капли не хотелось влезать в дурные дела мужичья и смотреть на эту горелую ведьму в свои недолгие свободные часы. Но мои люди меня готовы были из самых благих побуждений тянуть развлекаться на верёвке.

У меня сложились неплохие отношения с охраной. И я счёл необходимым принять их приглашение.

Так что пришлось оставить бедную курицу в покое, выпить тошнотворно тёплого эля и дать знак скелетам, чтобы сопровождали меня. Да не так уж это много времени и заняло: соседняя деревня оказалась не более чем в десяти минутах быстрой скачки от трактира.

Девку, которая голосила на всю округу, привязали к стволу дерева с обрубленной кроной и обкладывали хворостом. За околицей. Вероятно, хотели обезопасить деревню от пожара; вдруг действительно с ведьмы перекинется. Смешно: она не имела ни капли Дара, эта дурища. Обычная деревенская девка, молодая и, возможно, миловидная, когда не зарёвана и не перепугана до смерти. А эти охотники за ведьмами разбежались в разные стороны, как только завидели мою свиту. Остался только священник и даже имел твёрдость не кинуться носом в пыль. Наверное, по слабости зрения не разглядел у моей гвардии черепов под забралами.

Ещё забавнее.

Я спросил его с коня:

– С чего вы все взяли, что она ведьма?

Этот хам в балахоне Святого Ордена посмотрел на меня довольно-таки враждебно – вероятно, решил, что его сан защищает. Ну да.

– Она вызвала в деревне мор среди овец, – говорит. Довольно неохотно.

– Ужасно, – говорю. – А каким образом?

– Всем известно, – отвечает. Хмуро. – Если в день Святой Леноры какая-нибудь незамужняя девица будет ходить босой и простоволосой – Господь накажет падежом овец. А эта ходила, все видели.

– Ладно, – говорю. – Отвязывай её.

Он поразился, как это я приказываю такую вещь священнику. И даже попытался что-то бурчать – но я сказал:

– Ведьма она фальшивая, зато я твой настоящий король. И настоящий некромант.

Не уверен, что поп оценил первую часть этой реплики. Но он точно понял вторую. Отвязывал, ворча что-то сквозь зубы. И один из моих мертвецов вытянул его вдоль спины мечом плашмя – чтоб не пытался вякать на своего короля, гад. Поп вскинулся, оглянулся – и сел в пыль.

А девку, которая вцепилась в столб мёртвой хваткой, когда её хотел взять в седло скелет, я велел отцепить и взять к себе живому гвардейцу. Оставь её тут, думаю, так ведь всё равно сожгут. Мало им смертей, уродам…

Пусть живёт, дурища.

Её звали Марианной.

Мужичка, сущая мужичка, но выглядела довольно приятно. Сильная такая, плотная. Грудь красивая, ноги длинные. Юбки деревенские девки носят короткие, еле колени прикрыты, и видно, что мускулы на ногах как у юноши, а всё равно смотрится иначе. Округло.

Лицо простое, совсем простое, круглое, чёрное от загара, нос округлый, курносый, и глаза круглые. И эти крапинки на носу, как на перепелином яйце – то, что плебс называет «веснушками». Разве что роскошные ресницы, хоть и белёсые, и волосы чудные. Ворох блестящей соломы. Коса толстенная. Самое лучшее во внешности – коса.

Возраст простушек я определять не умею. Лет восемнадцать ей, наверное, сравнялось. А может, меньше. А может, немного больше. Свеженькая.

Я не знал, что с ней буду делать. Все эти приступы милосердия вообще дорого обходятся. Хотел отдать жандармам – дура вцепилась в мои ноги и завопила. Хотел оставить трактирщику – тот нижайше сообщил, что ведьма ему без надобности, к тому же он женат.

Тогда я решил, что отвяжусь от неё в городе, куда направлялся. И пусть там пристроится, скажем, батрачкой, кухаркой, проституткой – или что она там умеет. В городе ей будет легче прокормиться.

Мужичка могла, конечно, держаться в седле – такие растут как сорняки и могут всё. Так что я купил ей лошадь и приказал присоединиться к моей свите. Девка, конечно, организовала бы мне ещё одно пятно на репутации – если, предположим, на моей репутации вдруг нашлось бы свободное, незапятнанное место… но я рассудил, что парень наружности Нарцисса в моей свите выглядел бы, пожалуй, ещё более скандально.

Я думал, она боится моих скелетов, а уж меня вообще боится до судорог. И потому старался не особенно её дёргать. Кормил поодаль, на ночлег размещал отдельно. Правда, с некоторых пор мне начало казаться, что жандармов она боится больше, чем меня… незамужняя девица, всё такое…