Максим Далин – Убить некроманта (страница 23)
По вечерам мне хотелось выть от тоски. Мне так нужен был Нарцисс… как же я без него… Так пусто, холодно и больно…
Моё одиночество грызло меня изнутри. Я ничем не мог его заглушить. Пытался пить, но вкус и запах вина напоминали мне двор принца Марка, полутёмные покои, пахнущие благовонными свечами, лошадьми и падалью, голос Нарцисса: «Вы простыли и устали, да, государь?» Я грыз пальцы в кровь – и жемчуга Нарцисса жгли моё запястье.
У меня была пропасть работы, но всё валилось из рук. Я не мог видеть слащавых физиономий своего двора.
«Вы прекрасны, государь! Прекрасны!» А то я не знаю, что они думают! Уж говорили бы прямо: «Вы ужасны, государь! Ужасны! Вы просто отвратительны!» – куда бы забавнее вышло.
Кому я казался прекрасным, того больше нет.
Бернард побаивался со мной общаться, когда я не в духе, зато теперь чаще приходили вампиры. Оскар присаживался рядом, поближе к огню, и говорил:
– Мой дорогой государь, право, не стоит так унывать. Смертные, увы, лишь хворост в топке Вечности. Он был прелестен, но красота таких цветов эфемерна. «Только утро – их прелести предел», – сказал поэт. Если вам хотелось его сохранить…
– Этак засушить живой цветочек между страницами Трактата Теней, да? – говорил я. Меня раздражали такие разговоры. – А ипостась вампира – это, по-вашему, хороший способ сохранить человека? Ну какой он, к демону лысому, вампир?! И потом, он уподобился бы вам, стал бы вашим – не моим…
– А вы, мой прекраснейший государь? – говорил этот искуситель. – Вот вы стали бы Князем Сумерек, какого ещё не знал мир. Возможно, вам удалось бы исполнить древнейшую мечту Вечных: объединить под своей десницей все вампирские кланы. Вы, мой драгоценный государь, узнали бы свободу Инобытия, любовь, непостижимую для смертных – всё, чего вам не хватает…
Мне долго лили в уши этот ядовитый мёд. Пока я не рявкнул в конце концов:
– Слушай, дорогой Князь, погостная пыль! Не мучь ты меня, ради Господа! Не могу я бросить человеческий мир ради вашего, как этого не понять?! Оставь ты в покое моё несчастное бренное тело и жалкий человеческий разум! Не хочу больше об этом!
– А разве вы, милый государь, не оставили ваши дела среди живых? – говорит. С таким видом, будто безмерно удивлён. – Вы же теперь, скорбя о вашем юном друге, желаете уйти в скит, удалиться от мира, никого не видеть… Я просто предлагаю вам свежесть обновления…
– Не ваше дело, что я желаю, – говорю.
И тут я сообразил, что мне уже злобно, смешно – и вроде бы мысли потихоньку приходят в порядок. А Оскар, кладбищенский змей, улыбнулся и сказал:
– Король воскрес! Виват! Ну, как я и полагал, мой дорогой государь, у вас пока ещё достаточно сил. И не забывайте, что не все ваши друзья мертвы… необратимо…
Мне оставалось только грустно усмехнуться.
Сейчас я уже не считаю Робина отвратительной тварью. Он делал то, что считал правильным. У него тоже была своя справедливость. В этом смысле между нами даже можно усмотреть нечто общее: плевали мы с Робином на чужое мнение, и не щадили врагов, и шли напролом. Одна разница: я хоть иногда думал, что делаю.
Бунт Доброго Робина, как потом выяснилось, стоил многим в Междугорье не меньше, чем мне. Некоторым, вероятно, даже больше.
Ведь после ледяной весны наступило небывало жаркое лето. Закон подлости гласит: беда никогда не приходит одна. Извольте видеть подтверждение. Помню, мир превратился в адскую печь; в столице камни раскалились так, что на них можно было жарить оладьи – нашлась бы мука… Листья на деревьях пожухли к концу июня, земля была как сухая зола, а солнце стало белым шаром из раскалённого металла. Во дворце было чуть прохладнее, но я всё равно уложил свою гвардию. Я боялся чумы от непогребённых трупов. К тому же дыхание и без того превратилось в проблему.
При мне теперь состоял жандармский отряд из сравнительно проверенных бойцов. Я спал в оружейном зале, на тюфяке, брошенном на пол. Виверну, которой эта опочивальня принадлежала, не запугаешь и не подкупишь, так что желающих убить меня во сне не нашлось. Правда, несмотря на весь мой хвалёный аскетизм, такая мера предосторожности не устраивала меня в качестве постоянной: во-первых, жилище Лапочки благоухало отнюдь не жасминовой эссенцией, а во-вторых, она завела очаровательную моду спать рядом со мной, положив мне на живот голову весом с небольшой сундук.
Редкостно ласковая зверюшка. Но назрела необходимость что-то делать с охраной. И я обратился к моему чучельнику.
Он столько раз чинил моего коня, что новый вызов во дворец не произвёл на него особого впечатления. Только и сказал, когда явился:
– Что, государь, опять у лошадки копыта стёрлись?
– Жак, – говорю, – волков в столичных пригородах давно стреляли?
– Зимой, – отвечает. – Чай, собачек желаете завести, ваше величество? Навроде лошадки?
Душевнейший мужик и мысли ловил на лету. Славный слуга. Вот все бы такими были.
– Да, – говорю, – Жак. Сделай мне собачек. Лошадке под стать. За каждую заплачу по тридцать червонцев, а нужно мне штук пять. Волчьи шкуры ведь у тебя есть? Ну вот, только не забывай про кости.
– Помню, – говорит. – Как не помнить? Всё будет в наилучшем виде.
– А вот теперь, – говорю, – старина, слушай очень внимательно. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. Я желаю…
Я ещё ничего не сказал – он побледнел и передёрнулся. И в паузу вставил:
– Я, прости господи, покойных дворян-то прежде… в смысле, я всё больше – по зверю, по птице…
Рассмешил меня. Умён! На ходу подмётки рвёт.
– Ну что ты, – говорю, – Жак. Чучела из гвардии набивать – это даже для меня чересчур. Мы с тобой сделаем иначе. Только это дело тайное, государева служба, о нём молчи. За работу получишь дворянство. Если, конечно, согласишься и не струсишь.
При этих словах он чуть на пол не сел – и грохнулся на колени.
– Да я вам, ваше величество, всей душой!
Ну да. За такой куш можно из кого угодно чучело набить. На чучельника я вполне полагался: за деньги, которые я ему платил, он был вполне предан. Жизнь бы я ему не доверил, а дела – почему бы и нет…
Волков он мне сделал сам. Хорошо, качественно. Этакие исчадья ада с клычищами в палец. Они меня очень удобно сопровождали, когда приходилось принимать неприятных гостей, но против мечей, конечно, оказались слабоваты. Молесборники, мешки с опилками. Тех, что защитили бы против мечей, мы сделали вместе.
Я в сопровождении Агнессы сходил на кладбище Чистых Душ, ко рву, куда швыряли всякого рода отщепенцев без роду и племени, безымянных нищих и казнённых преступников… на своё памятное местечко. Душу, конечно, мне разбередило, я даже помолился за них обоих: за Нэда, чьё тело лежало где-то здесь, и за моего бедного Нарцисса. Тоскливо было, да… но чувства чувствами, а дело делом.
Я поднял несколько хороших скелетов, мужских, без изъянов, покрупнее, увёл их во дворец, а там уложил снова. И мы с Жаком немножко их усовершенствовали.
Ободрали с костей остатки плоти. Обмотали кости конечностей соломой и тряпками, поплотнее. Заменили суставы деревянными шарнирами. В грудные клетки всунули мешки с песком. А потом одели этих кадавров в доспехи. И я снова их поднял.
Старинные тяжёлые доспехи сейчас уже никто не носил. Но мои предки их и не выбрасывали: чтили память о героическом прошлом. Так что этот металлический хлам валялся во множестве в оружейной палате и прилегающих галереях, самых разных размеров, форм и эпох, на любой вкус. И мы сделали из доспехов и костей рыцарей.
Всякому ведь понятно, что скелеты лёгкие, сравнительно непрочные. Ударь, даже не мечом, а палкой – он уже и рассыпался. А моя железная гвардия – совсем другое дело. Они не люди, тяжести доспехов не чувствуют, железо их не стесняет. Движутся со скоростью бойца в камзоле и штанах. Сплошная броня: руби его мечом, коли копьём, даже камень из катапульты не причинит такому особого ущерба.
С тяжёлыми мечами. В шлемах с плюмажами. А под открытым забралом – полированный череп. Разве не прелесть?
Для них пришлось набить чучела лошадей в лошадиной броне. Сперва таких гвардейцев у меня было четверо: всё-таки делать их было долго и кропотливо. На первое время хватило, но постепенно я хотел довести их число до двадцати. Этак к зиме. Жак получил дворянство и забыл о принципах; теперь он сам собирал кости и приводил их в порядок, готовя к моим чарам.
Я думаю, через некоторое время он бы набил и чучело из дворянина, если бы я приказал. Притерпелся. Удивительно, на что способен человек за деньги…
А лето между тем продолжалось. И во дворце пахло гарью пожаров: горели, горели. Леса горели, болота горели, деревни горели…
Неумершие страдали от жары не меньше живых: холод – их родная стихия, а жара, похоже, совмещается в их разуме с адским пеклом. Оскар, всегда раньше накрахмаленный и застёгнутый на все пуговицы пижон, приходил ко мне в батистовой рубахе и без камзола. Садился на подоконник, как плебей, надеясь на струйку свежего воздуха, но воздух стоял неподвижно, как затхлая вода. Младшие рассаживались по каменным плитам, хранившим некую память о прохладе, – готовые просто растянуться на полу.
– Боже милосердный, – говорила Агнесса с измученной томностью, – когда же кончится это бедствие…
– Новости печальны, мой дорогой государь, – сообщал Оскар. – Мелкие реки пересыхают, большие уж не так полноводны, как раньше, трава пожелтела в полях, а нивы черны. Мужицкая скотина ревёт по ночам в своих стойлах.