Максим Далин – Убить некроманта (страница 22)

И дал мертвецам мысленный приказ.

Через миг на площади началась драка, послышались первые вопли, и я услышал в голосах бандитов именно то, что хотел услышать. Панику. Безумный нерассуждающий ужас.

Я выждал несколько минут. Некоторые бандиты из тех, кто пьянствовал в трактире, выскочили на шум и были убиты, едва переступив порог. Кто-то пытался стрелять из лука в темноту, но живые на площади освещались кострами и факелами, как лучшие мишени, а неумершие и я, стоявшие в темноте, вероятно, казались им кусками мрака, просто тенями из теней в ночи. Никакая хвалёная меткость не поможет человеку разглядеть врага в кромешной тьме.

Зато тьма нимало не мешала мне, напротив – помогала. Я пил её, дышал ею, она наполнилась смертями. Я содрал с рук повязки, снова вскрыл едва закрывшиеся порезы и запел чудовищные слова запретного призыва. Дар залил площадь кипящей волной. Мертвецы из моей гвардии превратились в неуязвимых и неутомимых чудовищ, а только что убитые, ещё не остывшие бандиты вставали, едва успев упасть, чтобы присоединиться к моим слугам. Уцелевшие визжали от ужаса. Ещё через несколько минут они побежали врассыпную, но площадь была окружена моей гвардией. Вампиры не выдержали натиска Дара и запаха свежей крови и ввязались в свалку, убивая без Зова, но не нарушив Сумеречного Кодекса: здесь все принадлежали смерти, здесь все были – перепуганное мясо. Вампиры изрядно повеселились в ту ночь, сражаясь, как живые солдаты, но с упоением, вряд ли доступным смертным.

Только Агнесса осталась рядом со мной, как боец-телохранитель, со своей обычной нежной улыбкой вынимая из воздуха стрелы и останавливая ножи.

Я думал, эта битва никогда не кончится. Больше того: я хотел, чтобы она не кончалась. Бушующее пламя Дара растапливало холод внутри меня – я просто боялся того, что со мной станется, когда жар иссякнет. Но всё кончается.

Слишком скоро стало тихо. Только выли собаки.

Вампиры скользнули ко мне, как три луча зеленоватого бледного света. Их руки, лица, очи светились смертями, и человеческая кровь выглядела на их лунной сияющей коже чёрными кляксами.

– Государь может взглянуть на Доброго Робина, – сказал Клод. – Повинуясь вашему приказу, мы сохранили жизнь ему, его девице и монаху. Они связаны и обезоружены – там, в трактире. Их стерегут мертвецы. Пойдёмте?

Дар во мне спался, ушёл на дно души, как уходит вода после половодья. Стало холодно. Я отстранил Клода и пошёл на площадь. Кровь, смешанная с грязью, хлюпала под ногами, и ни один труп не валялся в этой грязи. Мертвецы в кирасах гвардейцев, зелёных кафтанах бандитов и мужицких лохмотьях замерли под моим взглядом по стойке смирно.

Я подошёл к столбу у костра, чтобы разрезать верёвки. Своим ножом, измазанным в крови со следами Дара. Почти бездумно. Начав обдумывать, я не смог бы вернуть нужное для работы спокойствие.

Я их разрезал, и труп завалился на мои руки. Его кукольного личика никто не узнал бы: от него мало осталось. Бандиты выжгли ему глаза, а ножевых ран на нагом теле было многовато для чистой смерти.

На столбе осталась приколоченная толстым гвоздём дощечка, на которой крупно, криво и с дикими ошибками бандиты намазали красной масляной краской: «Некромант, оживи свою шлюху».

Я пригладил его опалённые волосы, завернул труп в плащ и отнёс к лошадям. С ним осталась Агнесса, трое её товарищей проводили меня в трактир.

Я был совершенно пуст, и пустоту снова заполняла спокойная рассудочная злоба.

В трактире ещё горели масляные лампы и было очень светло. Дар, вероятно, несмотря на стены, влился и в трактир, потому что все бывшие сторонники Робина Доброго – с дырами в телах, с разрубленными головами, один даже с ножом, торчащим в глазнице, – стояли вокруг троих живых как мой караул. Среди мёртвых мужчин попадались мёртвые девки, полуголые и отвратительные. Может, трактирную прислугу тоже перебили, не знаю.

Я подошёл посмотреть на Робина.

Он симпатично выглядел: темноволосый парень с открытым лицом, с аккуратной бородкой, статный. Его одежда покрылась кровавыми пятнами, но это, по-моему, в основном была гнилая кровь мертвецов. Немного старше меня. Смертный как смертный. Не обделённый любовью. Такой же жестокий, как все.

Робин держался хорошо. Остальные не равнялись с атаманом по силе духа: девка еле стояла на ногах, позеленев с лица, а монах закатил глаза и дёргался, наверное, уже окончательно сойдя с ума.

Лица девки я не помню, хоть тресни. Я его не видел. Я видел у неё на шее жемчужное ожерелье Нарцисса. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Дар снова согрел мою кровь – у меня даже потеплели заледеневшие пальцы.

Наверное, с минуту я простоял молча. Робин заговорил первым.

– Я тебя не боюсь, не надейся, – сказал он.

– Я тебя и не пугаю, – сказал я в ответ и здорово удивился звуку собственного голоса. – Ты ошибся, Робин.

– Видит Бог, – усмехнулся он. – Ошибся. Недооценил силу ада.

– Я не об этом, – говорю. – Просто оживляет лишь Господь, а я только поднимаю трупы. Понимаешь разницу? Тебе не стоило становиться моим личным врагом. Как преступник ты вполне мог бы рассчитывать на виселицу для себя и монашескую келью для своей подружки. Это ведь хорошо?

Он на меня взглянул с насмешливым удивлением.

– Хорошо?! – говорит. – Хорошо?! Ну спасибо за такое «хорошо»! Интересно, а что, по мнению некроманта, плохо?!

– Смотри, – говорю.

Монаха я убил, остановив Даром его сердце. К умалишённым можно быть милосердным. А в девку стал вливать смерть по капле, не торопясь и наблюдая, не в силах больше справляться с горем и яростью.

Когда она завизжала, Робин начал рваться из рук мертвецов с удивительной для живого силой. Он чуть верёвки не порвал… добрый рыцарь. И уже не усмехался иронически, а вопил, как прирезанный:

– Прекрати! Ты не человек – ты демон! У тебя нет сердца! Ты сам мёртвый!

– Да, – говорю. – У меня нет сердца, потому что ты его разбил, Добрый Робин. Красиво сказано? Тебе понравилось?

Когда у неё изо рта хлынула кровь, он начал меня умолять. А когда у неё вскипели и вытекли глаза – заткнулся. Я чувствовал его ненависть, как дым, наполнивший комнату, и думал: значит, тебе это не нравится? Надо же! А чего же ты ждал?

Она агонизировала минут пять, никак не меньше. И Робин плакал, глядя на неё, а я думал о слезах, не пролитых над телом Нарцисса, и не собирался облегчать положение обоим этим любовничкам.

Потом она перестала дёргаться, и я снял с неё ожерелье. А Добрый Робин смотрел на меня мокрыми расширившимися глазами.

– Я тоже не мог прийти на помощь, – говорю. – И мне тоже хотелось, Робин. Так что ты ошибся.

Он изобразил ухмылку – наверное, хотел ухмыльнуться презрительно, но вышло горько.

– Собираешься казнить меня в столице? – говорит. – На площади? Поизощрённее? Чтобы все видели, как ты страшен, а я жалок, да?

– Нет, – говорю. – Убью сейчас. Быстро и без затей.

Кажется, он удивился.

– Почему?

– Счёт закрыт, – сказал я и воткнул клинок Дара ему в ухо.

Он так и повалился на пол с удивлённым лицом. А я вышел строить войска. Меня трясло от холода.

Отомстив Доброму Робину и закончив эту дурацкую войну, я так успокоился, что сам себе удивился. Даже когда хоронили Нарцисса, я только мёрз и очень хотел скорее вернуться в столицу. Я вдруг начал отчаянно тосковать по дому.

Бунт догорел без следа. На всякий непредвиденный случай я оставил на севере свои живые войска, а в столицу привёл лишь мертвецов – свою гвардию и остатки банды Робина, тех, у кого были целы руки-ноги и сравнительно не изуродовано лицо. Кажется, сам Робин тоже попал в число трупов почище, но точно не помню… Вампиры мне очень помогли и уцелели. Я оставил этот способ их путешествий, как туз в своём рукаве, на будущее.

Пока возвращались, я рвался в свой дворец всей душой… а когда наконец его увидел, вдруг навалился какой-то цепенящий ужас, от которого даже дышать было трудно. Я понял его причину, когда вошёл в собственные покои.

Моя душа, безотносительно к разуму, оказывается, ожидала, что я найду дома живого Нарцисса. Я закопал в жёлтую глину северного городишки пустую обезображенную оболочку, которую моё бедное сердце умудрилось никак не связать с той милой живой душой, которая грела меня столько холодных дней.

Я понятия не имел, насколько в действительности привязался к Нарциссу. Живой, он мне мешал, иногда раздражал, иногда мне хотелось от него больше, чем он был способен дать. Сейчас я понял, что любил в нём абсолютно всё. И глупость, и наивность, и невероятную способность вставить слово не к месту, и целомудрие, граничащее с занудством…

Я в нестерпимой тоске шлялся по его опустевшим покоям. Его тряпки, его зеркала, его побрякушки – это всё меня резало, как ножом. Я намотал на запястье жемчужное ожерелье, в котором его убивали, и носил с собой как чётки, не в силах с ним расстаться.

И благодарил Господа за то, что в один счастливый момент уговорил Нарцисса позировать лучшему художнику столицы: у меня остался его портрет. Художник действительно оказался талантом, этот мэтр Аугустино: переменчивые очи Нарцисса ему удались… и очень знакомое мне выражение, глуповатая, светлая, обаятельная улыбочка… Я таскал этот портрет из кабинета в спальню и обратно, смотрел на него, разговаривал с ним… вероятно, был весьма близок к настоящему сумасшествию.