Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга 3 (страница 61)

– Непременно вытащим, – сказала я. – Вот увидите, вытащим!

– Своих только? – с горечью спросил полулежащий на земле худющий парень без возраста в клочьях перелесской формы.

– А вы тут все свои! – крикнула я. – Кто против ада, тот и свой!

– А кто не против, – сказал седой, наш первый знакомец, – того ведьма в охрану брала. Или трупы таскать жрунам на поживу. Или ещё на какую подлость. Так и говорила: ну, рядовой, принесёшь присягу… мне… будешь жить!

– А вместо груди у ней – ощеренная башка. – Темноволосый парень с совершенно белой чёлкой и висками, в рубахе, присохшей кровью к ране на плече, попытался привстать, но не хватило сил. Клай помог ему сесть. – Ей и присягать. Аду, значит.

– Мерзко, – простонал перелесец. – Лучше дезертиром, лучше сдохнуть…

– Они, значит, видят сквозь гламор? – спросила я Клая. – Как? Простые ребята же…

– Да она от них и не скрывала, – сказал Клай. – Скорее наоборот. Если уж так перепугались, что присягнут, – никуда не денутся, будут служить как миленькие…

– Но ты сказал, это только солдатики, – напомнила я. – А Ланс…

– Тяжело тебя туда вести, – сказал Клай. – Зрелище… знаешь… не из приятных. Но я впрямь не знаю, что делать. Этот орёл-кавалерист нашёл на складе у железки какие-то пилюли, приглушают острую боль, говорит… дал, кому смог. Но, по-моему, это так… из рогатки по киту…

– Да не тяни ты! – рявкнула я. – Мне так только хуже!

– Ладно, – вздохнул Клай. – Идём.

Он повёл меня через площадь в самый дальний барак. Видимо, это место и среди пленных считалось зачумлённым, потому что они явственно старались держаться от него подальше: от всей человеческой массы барак отделяла полоса вытоптанной земли. И я понимала почему: мы ещё не успели подойти вплотную, а Дар уже жёг меня до боли – и мне мерещился странный запах.

Не отвратительный, даже чем-то приятный. Как запах мокрой лесной травы, когда мы с Клаем шли в часовню на секретной базе поздним вечером. Густой зелёный запах… И напугал меня до одури. Я шла и думала о жутковатых мистических сущностях Перелесья.

Клай открыл дверь, рядом с которой валялись засов и сбитые замки, и густой зелёный запах чуть не удушил меня: в помещении было почти темно и пахло лесной травой, мертвечиной и кровью, но травой всего сильнее. А ещё я услышала безмятежный голос Ланса.

Он напевал, словно про себя: «Очаровательные глазки, очаровали вы меня… в вас столько прелести и ласки, в вас столько неги и огня…» Я просто представить не могла бы ничего более жуткого и ненормального, чем эта пошленькая песенка – и его тихий голос.

А Клай включил яркую электрическую лампу. И тут же кто-то простонал: «Свет… свет…» – будто свет причинял ему острую боль, и ещё кто-то охнул или всхлипнул.

Вдоль стен с двух сторон тянулись металлические решётки, к которым были привязаны или прикованы люди. Всю эту конструкцию – и решётки, и людей – обвивали тёмно-зелёные лианы. Я с ужасом, от которого подкосились ноги, рассмотрела: они врастали в тела и вырастали из тел, впивались в кожу и мышцы, разрезая, будто тонкие стальные струны. Но кровь почти не текла и ран было почти не видно. Только беспомощные люди, стоны, громкое дыхание – и зелёный монстр, то ли удушающий, то ли пожирающий их.

А Ланс тихонько напевал: «Очаровательные глазки, как я желал бы видеть вас…» – и я его увидела.

Его шикарная чёлка стала совсем седой, затрёпанного офицерского мундира было почти не видно под листвой. А лицо…

Он встретился со мной взглядом, узнал и улыбнулся.

Это было настолько нестерпимо, что я ухватилась за побег лианы – будто за раскалённую проволоку – и рванула.

– Ой! – вскрикнул Ланс. – Что вы, леди Карла! Не надо, больно!

– Ланс! – заорала я. – Очнись!

Он снова улыбнулся. Лучше бы вопил от боли, это не было бы настолько чудовищно.

– Она говорила: домой поедешь, к жене, – сказал Ланс тоном гимназистика-второклашки. Улыбаясь. – К куколке, понимаете, леди Карла! Обещала. Но, говорит, кое-что отвезёшь. Не в руках. Тебе ровно ничего не надо делать, только согласиться. Отвезти подарки тестю с тёщей. И останешься с куколкой… один…

Ланс улыбался, а по щекам его текли слёзы, о которых он явно не имел ни малейшего понятия. Он смотрел на меня совершенно чистым взглядом гимназистика – или, наверное, кадета, – ребёнка, не артиллерийского поручика, не взрослого мужчины. И я этот взгляд еле выносила.

– Она говорила: тебе ничего не надо делать, только согласиться. Она каждый день приходит и спрашивает: хочешь поехать домой? А я вру, что не хочу… Вы мне снитесь, леди Карла? Или это снова она?

А загорелый парень рядом начал кричать – и я рявкнула:

– Клай, погаси свет!

И Ланс жалобно сказал:

– Не уходите, леди Карла!

Я погладила его по голове, как гимназистика:

– Мы с тобой вместе уйдём, не думай.

Клай погасил лампу, и пленные мало-помалу затихли. А Клай тронул меня за руку, шепнул:

– Как же мы их вытащим? Ты видишь – им худо от любой попытки… Я тут попробовал рисовать розы от адских сил, но оно вообще не реагирует, ни на одну… При этом ведь должен быть способ, должен… вот бы Валор нашёл архив Хаэлы!

Я взглянула на Тяпку. А Тяпка почему-то почти не волновалась: она с любопытством обнюхивала пол, засыпанный сухой листвой и опилками, землю пополам с навозом под решёткой и ноги Ланса. И у меня в голове начали появляться какие-то проблески.

Я потёрла клешню, которая чесалась, словно обожжённая. Прислушалась к Дару, который стоял во мне стеной, но…

– Клай, – спросила я, – а ты здесь демонов чуешь?

– Нет, – уверенно сказал Клай. – Точно нет. Знаешь… сейчас глупость скажу… у меня такое чувство, что оно в своём роде живое. Это растение. Не нежить.

– Поэтому и не реагирует на розы, – сказала я. – Это не адская тварь. Это перелесское что-то… какой-то их обряд, их фирменное чернокнижие.

– Проклятие! – заорал Клай так, что охнул пленник рядом.

– Ты что ругаешься? – удивилась я.

– Да нет! – радостно выпалил Клай. – Не я! Хаэла! Это проклятие, чернокнижное проклятие! Берёшь стихийную силу – ну вот рост лианы этой – и им проклинаешь…

И я поцеловала его в закопчённую шершавую щёку:

– Ну конечно! Конечно, проклятие! Клай, чудо Божье, мы с тобой уже снимали, помнишь? Мы и не такое снимали! И сделаем снова! Я сейчас начну, а ты – ты поймёшь, когда присоединяться.

У меня пела душа. Я усадила Тяпку поодаль, резанула клешню прямо по ожогу – и принялась чертить окровавленным ножом. И запела, как когда-то во Дворце, заклинала чёрное зло развернуть остриё на чёрное сердце, в котором зародилась ненависть. Найди, найди это чёрное сердце, вернись туда и останься там именем… и про себя перечислила пяток Тех Самых, которые были бы особенно рады видеть Хаэлу и о многом с ней побеседовать!

Я всей кожей – и Даром – сразу почувствовала, что всё делаю правильно. И Клай почувствовал и вспомнил, он присоединился, когда мы начали отпускающий обряд, – и вокруг нас зашелестело и зашуршало.

В тусклом, еле пробивающемся свете из окошек, скорее напоминающих бойницы, мы оба видели, как шевелились ветви и листья – и как лианы растворялись, втягивались сами в себя. Дар бушевал во мне как в вулкане, но сейчас это было совершенно блаженно – сейчас я явственно осознала, что Дар – Божий. И я – орудие Неба. Я резала себя и пела, и что-то страшно древнее принимало жертву, отступало, отступало – и потихоньку ушло совсем.

Они остались стоять – и кто-то сел, потому что его не держали ноги, а кто-то ощупывал себя, не веря глазам, и Ланс спросил с улыбкой, которая больше не вызывала у меня безнадёжного ужаса:

– Значит, вы настоящая леди Карла, да?

– Да, прекрасный мессир, – сказала я и вытерла своим рукавом его мокрые щёки. – Скоро к куколке поедешь. Без всяких мерзостей и предательства.

Меня разбудило осторожное прикосновение тёплой ладони к щеке.

Так поразило, что тёплая, – я вздрыгнулась, выдернулась из сна одним рывком, будто меня не погладили, а ударили. Живой?!

И Тяпка залаяла. Но весело: правда ведь, живой, но живой – Ланс, который сидел около меня на корточках, ничего ужасного. Я выдохнула – и увидела рядом Клая и Валора. Могла поклясться, что улыбаются оба, – спросонья, наверное: ничем ведь не изменились их фарфоровые маски.

А я сидела на целой груде новых перелесских шинелей, в какой-то маленькой каморке, где горела пятилинейная керосиновая лампочка, – для охранников, что ли. Хоть убей, не могла вспомнить, как сюда попала. И вечер сейчас или утро – тоже не понимала. Всё перепуталось от этого дыма.

– Простите, – сказала я. – Сама не знаю, как это я заснула. Наверное, это потому, что слишком много съела…

– Даже не доела, – ласково сказал Клай. – Заснула с миской на коленях, бедная леди-рыцарь. Я отнёс тебя под крышу, ребята притащили со склада эти шинели, чтоб было помягче, и мы с Лансом караулили, чтобы никто не вздумал тебя будить. Но, видишь, прибыл мессир Валор. И привёз зеркало.

– Зеркало? – поразилась я.

Валор кивнул. Ну чувствовала я его улыбку, чувствовала – даже когда он молчал!

– Простите, что разбудил вас, милая деточка, – сказал он. – Мне очень жаль, что я помешал вам как следует отдохнуть после такой тяжёлой работы, но я к вам с важнейшими вестями. С вами желает побеседовать государыня.

– Вильма! – завопила я радостно и тут же перепугалась снова: – В зеркале?